Позиция Сомина

Глава 1

Небо над базой отдыха «Сытый лещ» затянули тучи. Теплый летний день подходил к концу, и постояльцы, смотав удочки и загнав лодки в сараи, разбрелись по домикам и модным нынче геокуполам, в которых очень приятно перерабатывать дневной улов в уху, а когда она надоедает — жарить старые добрые шашлыки.

Почти все гости знали хозяина базы в лицо — худое, уставшее, покрытое морщинами, седобровое, умеющее вежливо улыбаться клиентам полным ртом имплантов. Многие знали и по имени — Юрий Алексеевич, как Гагарин. Ну а о том, откуда Юрий Алексеевич взялся и как открыл свою базу, не знал почти никто — а зачем? Качество отдыха это не улучшит, а в душу к чужому человеку залезать не принято.

Хозяин базы родился в молодом шахтёрском городе Солигорске, в БССР в 75-м году, через год после появления на свет старшего брата. Отец Юрия работал электрослесарем КИПиА, в четвертом рудоуправлении, мама — на телефонной станции там же. Обычная семья, каких тогда по стране были миллионы. В 83-м году старший брат Юрия утонул в Солигорском водохранилище. Смогли тогда друг за дружку трое оставшихся удержаться, не пропала семья.

Юра учился хорошо, но на медаль не вытянул из-за шахматного кружка и участия в турнирах. Вполне успешного — к окончанию школы, когда шахматная система еще работала по инерции, Юра получил первый разряд, а в 93-м, когда поступил на филфак в Минский педагогический, стал КМС.

Отец его к тому времени перестал ждать у моря погоды на загибающемся заводе и начал заниматься отделкой квартир. Юрий мог спокойно доучиться, но зарабатывать шахматами не получалось, а помочь хотелось. Успешно перевелся на заочное и пошел помогать отцу. Год помогал, а потом перебрался в Германию, где продолжил заниматься тем же самым за деньги получше. Филфак закончил достойно, и любовь к классике пронес с собой через всю жизнь.

К двухтысячному году, похоронив отца и маму, Юрий уже имел собственный, весьма прибыльный, строительно-отделочный бизнес. Со своей семьей Юрию повезло — любящая жена, умненький сын, и вообще живи да радуйся. Он и радовался, пока в 2012 году его супруга не умерла от онкологии. Сын к тому моменту уже доучился и уехал работать в Швейцарию. Компьютеры — это тоже электроника, и пусть в проводах Владимир Юрьевич не копался, Юрию нравилось видеть в этом преемственность поколений.

Хорошие деньги своими руками Юра зарабатывал, но и платил за это немалую цену — с возрастом боли в многократно сорванной спине стали невыносимы, и он, продав всю скопленную за активную жизнь недвижимость в Европе (повезло за 2013 год с этим справиться, дальше было бы сложнее), половину денег отдал сыну, ему же отписал свою фирму, а на вторую половину выкупил почти канувшую в небытие деревушку на берегу реки недалеко от Красноярска. Заниматься бизнесом в Беларуси ему показалось тесновато, а здесь база отдыха с рыболовецким уклоном оказалась в самый раз: за считанные годы клиентами обросла, бронь на год вперед.

Первое время текучка забирала все силы хозяина, но теперь он наконец-то получил возможность с утра до ночи заниматься любимым делом: играть в шахматы в смартфоне. В школьные годы в кружок ходил, еще в СССР, а потом как-то забылась любимая игра на десятилетия. Забылась, чтобы вернуться с новой силой. Странная это для человека мечта — обыграть компьютер в игре, которая словно для компьютеров и придумана. Покуда машины слабыми были, у кого-то еще получалось, но теперь…

Получив от центрального процессора смартфона очередной «мат», Юрий Алексеевич не расстроился. Медленно, чтобы поменьше тревожить больную спину, он поднялся с ортопедического матраса в спальне своего личного, выстроенного на краю базы, небольшого коттеджа. Первые капли начавшегося дождя упали на подоконник, издалека донесся раскат грома, ворвавшийся в открытое окно ветер пронесся по спальне, играя занавесками и краями одеяла.

Подойдя к окну, Юрий подумал о том, что вертикальное положение еще ничего, а вот сидеть или наклоняться — это уже отдельная статья расходов, и платить болью придется долго. Чего уж теперь — хотя бы не зря все. Положив руки на створки, Юрий не отказал себе в удовольствии глубоко вдохнуть запах начинающейся грозы. Вдохнул и удивился — чего это волосы по всему телу зашевелились?

Кто-то тряс меня за плечо.

— Вставай, Юрка! Давай, через пятнадцать минут уже на поле нужно быть, а то влетит! Последний день, и больше эту картошку проклятую не увидим! Да вставай ты, блин!

С трудом открыв глаза, я зашипел от боли в голове и проморгался. Размытое пятно обрело четкость, превратившись в широкое, лопоухое лицо под русыми кудрями, с усами под крючковатым носом и взволнованным выражением.

— Очнулся, алкаш! — обрадовался незнакомец. — Давай, поднимайся, не подставляй товарищей!

За лицом я разглядел потолок, подобного которому не видел много лет — беленные бревна-балки, доски и выбивающаяся контрастом классическая советская хрустальная люстра на три лампочки, сейчас выключенная из-за бледно-розового утреннего света из окон. Нос чувствовал застарелый запах табачного перегара.

Новая волна боли смыла попытку осмыслить увиденное и заставила зажмуриться.

— Лучше бы на поле свою удаль колхозную показывал, а не водяру стаканами жрал! — донесся голос со стороны.

Что ж, головную боль это объясняет, но я водку стаканами даже в молодости не пил, не то что сейчас, когда даже бокал вина раз в неделю выходит боком.

— Надьке в любви признавался! — заржал третий голос. — Хорошо начал, Сомин, весь пед теперь о твоей темпераментной натуре знать будет!

Какие Надьки? Какой пед? Какой Сомин? Что вообще происходит⁈

Открыв глаза, я усилием воли заставил себя сесть. По голове словно вдарили кувалдой, мир покачнулся, навалилась тошнота, и я едва сдержался, чтобы не блевать прямо на свои одетые в шерстяные носки и синие, растянутые, полинявшие штаны. Где-то в глубине зашевелилось узнавание. Ноги лежали поверх старенького лоскутного покрывала. На верхней части бедер — телогрейка, которой я был укрыт до этого.

— Встал? Молодец — некогда мне с тобой возиться, — хлопнул меня по плечу «будильник» и направился к дверному проему в дальнем конце комнаты.

Штаны — как у меня, сверху — клетчатая теплая рубаха.

— Ну ты дал вчера, Сомин, — продолжил веселиться голос номер три, и я посмотрел влево.

Там, на застеленной полосатым матрасом и таким же лоскутным одеялом сидел рыжий, худой, высокий парень лет восемнадцати. Улыбается во весь рот, подстрижен «под горшок», одет в тельняшку, которая ему велика, и черные штаны с заплатой на левой коленке.

— Чуть с механизатором-передовиком не подрался, еле оттащили тебя, — гоготнул он.

Боль, тошнота и головокружение не исчезли, но отодвинулись на второй план — вместо них пришел страх, замешанный на узнавании. Я не знаю этих парней — ни ушедшего усатого, ни вот этого рыжего, ни вон того блондина, бреющегося у зеркальца на умывальнике около печки и разглядывающего меня в отражении. И уж тем более я никогда не видел этой печки, лавок, паласа на полу, скрипящих пружин кровати подо мной. Конкретно этих парней и конкретно этой комнаты — не видел никогда, но вырос в окружении похоже одетых людей, в точно таком же пятистенке!

Опустив взгляд, я посмотрел на руки. Короткие, толстые пальцы. Мощные кисти. Остриженные «под корень» ногти, черные волосы на запястьях, а поверх всего этого и под остатками ногтей — слой той грязи, которую невозможно смыть за один присест. Поддавшись панике, я вскочил с кровати:

— Не моё!

Тело действовало само, подскочив к рыжему и схватив его за плечи:

— Где я⁈

Рыжий испуганно отшатнулся, а мои губы сами добавили еще один вопрос:

— Ты кто⁈

— Витька!!! — заорал блондин, лязгнув брошенной в раковину бритвой и в пару прыжков добрался до меня, схватив сзади за пояс. — Белка у Сомина!!!

— Юр, ты чо? — перехватив мои запястья, растерянно спросил рыжий.

«Юр» подействовало словно ушат холодной воды. Паникующее сознание отчаянно зацепилось за единственное, оставшееся без изменений. За имя. Я отпустил рыжего, обмяк и позволил блондину с подоспевшим усачом усадить меня на кровать.

— Сомин, опомнись! — щелкнул усач пальцами перед моим лицом, и я понял, что даже с лазерной коррекцией за плечами я раньше видел хуже. — Тебя за «белку» из института попрут! Из Комсомола! Это — крест, ты понимаешь?

Странно — «крест» грозит мне, а напуган почему-то усатый. Эта мысль прибавила самообладания, и я захотел его успокоить, заодно заставив себя думать про «крест» — я не понимаю, что происходит, но если грозят проблемы, лучше их избежать:

— Нету белки, мужики. Я ок.

— Какой еще «ок»? — удивился усатый, но заставил себя сосредоточиться на главном. — Нету, значит?

— Нету. Извини, — через его плечо посмотрел на рыжего.

Напугал человека.

— Вот что угроза из Комсомола вылететь делает! — нервно хохотнул он. — Ничего, Юр. Ты, главное, на людей больше не кидайся.

— День какой помнишь? — спросил усатый.

— Воскресенье, — уверенно ответил я.

— Суббота, — поправил он. — Но допустим. А число?

— Двадцать… — я задумался и сделал поправку на день. — … третье сентября.

— Молодец! — хлопнул он меня по плечу.

— А ну-ка чертей мне тут не гонять! — появился в дверном проеме низенький, лысый, гладковыбритый дедушка в галошах, черных портках с латками и застиранной полосатой рубахе. — Че сломали? — принялся озираться. — Ты, что ли, буянишь? — прищурился на меня.

— Цело имущество твое, дед, не боись, — вернувшись к бритью, ответил за всех блондин.

— Для тебя, арыец, не «дед», а Афанасий Михалыч! — буркнул дед. — Смотрите мне тут! — погрозил нам кулаком и ушел.

— Я русский, а не «арыец»! — обиженно ответил ему вслед блондин. — У меня отец Берлин брал!

— Все! — командным тоном заявил усатый, хлопнув в ладоши. — Вязать тебя не надо? — спросил меня.

Я покачал головой.

— Три минуты на сборы! — переключился он на всех. — В ритме вальса! — и ушел из комнаты следом за дедом.

Мне бы от головы чего-нибудь, но просить как-то не хочется. И мне бы времени на подумать обо всем этом. Блондин вытер лицо полотенцем и снял со спинки стула линялый, когда-то коричневый, свитер. Лицо-то и впрямь «арийское»: мощный подбородок с ямочкой, скулы, голубые глаза, точеной формы нос.

Рыжий тем временем занял место у умывальника, макнул щетку в зубной порошок и начал чистить зубы.

— Чего сидишь-то? — поднял на меня бровь блондин. — Вон твое висит, — указал за мою спину.

Я обернулся и увидел висящую на крючке серую тонкую куртку. Моё, так моё. Поднявшись на ноги и пережив короткий удар тошноты, я счел уровень головной боли приемлемым и надел куртку. Так, тумбочка у изголовья кровати — наверное, там тоже «моё». Я наклонялся к ней медленно, ожидая привычной боли в спине, но ее не было. Эта мысль перебила желание заглянуть в тумбочку, я выпрямился, и, зажмурившись как кот в ожидании удара тапкой, присел на корточки. Боли нет!

— Нет времени на гимнастику! — обернулся рыжий. — Свободно! — отошел от умывальника.

Да дайте мне хоть в себя прийти! Раздражение помогло — я открыл дверцу тумбочки и по отсутствию бритвенных принадлежностей на верхней полке и наличию их на нижней понял, что нижняя — моя. Взяв круглую коробочку зубного порошка и деревянную, распушенную от долгого использования щетку, я направился к умывальнику. Взгляд сам собой упал на зеркало, и я чуть не выронил то и другое.

Широкое лицо с тяжелой нижней челюстью и плотным подбородком. Грубые скулы, прямой, широкий у переносицы нос. Лоб невысокий, без морщин. Под ним — короткие, густые, почти сходящиеся к переносице брови. Напуганные, покрасневшие, нездорово блестящие карие глаза и закушенные от напряжения губы и смуглая от загара кожа. Да я ровесник этих парней! Это как⁈

— Сколько же мороки с тобой, Сомин, — вздохнул блондин. — Все, нету на зубы времени, пошли! — он хлопнул меня по плечу, проходя мимо.

— Пошли, хрен с ним! — рыжий хлопком не ограничился, потянув меня за запястье. — Нельзя бригаду подводить! Соцсоревнование в кармане почти!

Позволив ослабевшим рукам бросить порошок и щетку в раковину, я прокусил губу до крови и заставил себя схватиться за «нельзя подводить бригаду». Потом разберусь со всем этим, а сейчас нужно идти за рыжим.