Позиция Сомина

Глава 18

К последнему дню турнира, среде, в ушах сами собой щелкали часы, стучали фигуры, а во сне я видел салютующие королю пешечные армии и лихо напрыгивающих на острые «слоновьи» шлемы коней. Не то чтобы устал, просто одно и то же с утра до вечера вымыло из головы все лишнее. Народ к тому, какой я стал необщительный, относится с пониманием и не обижается — турнир у человека, и человек при этом много очков набрал. Только сегодня с утра узнал, что турнир кончается. Неправильно я тогда понял Гордеева, который на мой вопрос о длительности ответил «хоть неделю». Преувеличил педагог, поэтому завтра опять начинаю питаться в столовке похуже и сидеть на лекциях.

Турнирная таблица к финальному дню приняла весьма приятную для меня форму. Я — наверху, подо мной — Белов, за ним — пацан с грустными глазами и фамилией Фридман, за ним — Дима, а замыкает пятерку лидеров Саркисян. Майер — шестой, а дальше я не смотрю: незачем, победители играют с победителями. Неплохой результат показывают и девочки — Света к финальному дню заработала пятое место в таблице, а Вероника — второе, с отрывом от лидера в половину очка.

Дмитрий Белова на второй день турнира победил, но потом проиграл Фридману, а с Саркисяном сыграл вничью. У меня пока одни победы, в том числе над Саркисяном, и одна ничья — с Фридманом. Жаль, что его семья в Израиль не уехала. Шутка — очень интересная игра была, и я получил от нее как опыт, так и удовольствие. За плечами у Белова всего один проигрыш, но сегодня я с радостью помогу ему обзавестись вторым.

— Привет, — протянул я руку севшему напротив меня экс-фавориту, который хмуро сверлил доску с результатами взглядом.

— Привет, — с отчетливым раздражением в голосе ответил он.

Бедолага — Диме проиграл, потом еще ночку по этому поводу страдал и боялся меня: Дмитрий-то после своей партии не забыл сказать, что стабильно Сомину проигрывает… Неудивительно, что у Белова синяки под глазами и вид такой, словно он меня ножом пырнуть готов. Злится, причем не столько на меня, сколько на себя.

Фигуры уже на доске. Мои — черные, поэтому я протянул руку к часам и спросил:

— Готов?

— Готов, — подтвердил он.

Я щелкнул кнопкой, и Белов сделал ход. Следом — я. Немного пощелкали часами и постучали фигурами, получив вполне классический дебют — в финальный день турнира никому из лидеров таблицы рисковать не хочется. Дальше Белов ожидаемо пошел в атаку. Я сделал вид, что отступаю, и контратаковал через пять ходов. Сопернику стало больно, он растерял боевой запал и атаковать больше не пытался, сосредоточившись на контроле пространства и укреплении позиций. Тем же занимался и я. Через несколько ходов на доске знакомая картина — закрытый центр, пешки уперлись друг в друга, а фигуры вынуждены кружить по флангам в поисках возможности проломить стену.

На меня соперник старался не смотреть, а я — пялился, по полной эксплуатируя свое место в голове Белова. Пока не ошибается, но мы же не торопимся!

К исходу первого часа партии положение на доске было стабильным, и Белов закурил прямо за столом. Тут же нарисовался Лаврентий Семенович и велел погасить сигарету — в перерывах хоть весь зал задыми, но во время игры запрещено. Спасибо, уважаемый судья, за сохранение моих легких и дополнительный дискомфорт для Белова.

Дискомфорт дискомфортом, но нормальную возможность для проверки на прочность защиты соперника я нашел только на двадцатом ходу. Трещинка невелика — пешка Белова на ферзевом фланге оказалась чуть выдвинута вперед, и ее защита ослабла. Вроде бы мелочь, но вроде бы и точка давления — я попробую воспользоваться, а действия соперника решат, чем для него станет эта пешка.

Сразу бить — себе вредить, потому что «зевнутую» пешку Белов спокойно переживет, но заметит слабость. Сначала я перевел коня, затем — ладью. Дальше — пара нейтральных ходов, показать сопернику, что просто маневрирую. Усыпленный моей пассивностью и стремлением играть от защиты, соперник клюнул и толкнул пешку, сунув голову в ловушку. Оп, пешка скушана, но совсем не та, на которую рассчитывал Белов.

Соперник подпер голову ладонями и задумался, глядя на доску. Под тиканье часов, я пялился на него так же, как и раньше, не без легкого сочувствия наблюдая выступившие капельки пота на его лице.

Будучи сильным шахматистом, Белов мой нехитрый план увидел, и благополучно замазал трещины в своей обороне, заодно в нее целиком и уйдя. На доске наступило затишье — соперник крепил рубежи, я — возводил свои, готовясь к атаке. Долгая, медленная возня поглотила весь второй час нашей партии и алчно облизнулась на час третий.

Я не торопился. Перевел второго коня ближе к центру, подтянул ладью на полуоткрытую линию, чутка укрепил пешечную цепь. Белов отвечал тем же, расставляя фигуры компактно, стараясь не допустить слабостей. К середине третьего часа перед нами плотная, почти неподвижная позиция, где каждый лишний толчок пешки может обернуться дырой.

Два пути у меня — начать атаку прямо сейчас, или воспользоваться добровольной пассивностью соперника, чтобы улучшить позиции. Сыграй я меньше тренировочных игр с Гордеевым, я бы без лишних раздумий инициировал рубку, но теперь сосредоточился на контроле пространства. Медленное удушение — это скучно, зато надежно. Я медленно перебросил слона на длинную диагональ, потом подвел короля ближе к центру — ход вроде бы нейтральный, но с учетом закрытой позиции весьма полезный.

Это от взгляда начавшего мелко притопывать из-за нервов Белова не укрылось — он нахмурился на маневр, и принялся думать больше, грамотно используя запас своего времени.

На тридцатом ходу я двинул пешку на королевском фланге. Еще не удар, а намек на него. Дважды получивший за несвоевременные атаки соперник сил на рисковую контратаку в себе не нашел, вместо этого еще немного усилив защиту. Я продолжил давить — конь перепрыгнул на новое поле, ладья заняла открытую линию, слон навис над его пешечной цепью.

Белов вытер пот со лба рукавом, снова подпер голову ладонями и потратил слишком много драгоценного времени на раздумья. «Слишком много» здесь только из-за того, что ничего нового ему размышления не принесли: он продолжил сидеть в защите, надеясь в какой-то момент поймать меня на ошибке.

На сороковом ходу я занял критическую часть пространства, и оборона Белова от этого начала скрипеть. Я предложил разменять коней. Кони мои соперника сильно нервировали, поэтому он согласился охотнее, чем нужно — теперь одна из его пешек осталась без поддержки. Через пару ходов я толкнул вперед пешку собственную — уже не намек, а полноценная атака.

Белов опасность своего положения видел, поэтому, закусив губу, попытался контратаковать на другом фланге. Когда он осознал, что там у него не хватает фигур, было уже поздно — я спокойно забрал его пешку и вернулся к работе на главном фронте.

Позиция медленно, но верно ползла в мою сторону. Мы разменяли ферзей. У меня остались две ладьи и конь против двух ладей и слона, но главное — у меня имелись лишняя пешка и великолепно подготовленное пространство. Вместе это можно назвать инициативой.

Белов пытался держаться — перевёл короля, поставил ладью за пешку, и без сомнений сжигал остатки времени ради возможности подумать. Жаль, что надумать он ничего не смог, и мои позиции от хода к ходу только укреплялись.

Я удвоил ладьи на линии, протолкнул свою ранее «лишнюю», а теперь — проходную пешку, и перевел выжившего коня на опорное поле, вынудив Белова начать защищаться каждым ходом. Десять минут аккуратной возни вылились в попытку соперника организовать мне вечный шах. Я спокойно увел короля из-под ударов, а фигуры Белова остались связаны обороной.

Когда моя проходная добралась до шестой горизонтали, Белов надолго залип, переводя взгляд с доски на часы и обратно. Все понял, но решил сделать проверочный ход — просто чтобы узнать, случится ли чудо. Не случилось.

Соперник медленно протянул мне блестящую от пота ладонь:

— Сдаюсь.

Я тоже немного вспотел — игра шла по плану, но легкой ее при всем желании не назовешь. Если бы не Гордеев и «залезание в голову», которое заставило Белова осторожничать — особенно после двух попыток атаки, за которые я его наказал, я вполне мог проиграть или хотя бы упереться в ничью. Здорово, что спорт не хуже истории не терпит сослагательного наклонения.

— Спасибо за такую плотную игру, — пожал я руку. — Надеюсь, на следующем турнире опять сойдемся, — посеял новое зерно в голову Белова.

— Реванш бы не помешал, — согласился он и поднял руку, вызывая судью.

Поразительно, но мы закончили играть первыми — остальные еще возятся. Нельзя торопиться и рисковать в последний день. Лаврентий Семенович записал наш результат, выдал бланки, и Белов сразу же пошел к окошку «закуривать» стресс. Ну а я пошел к Диме, который второй раз за турнир пытался одолеть Фридмана.

Грустные глаза кудрявого худого невысокого носатого паренька неотрывно смотрели на доску. Лицо совершенно спокойное. Дима нервничает, и уже успел снять пиджак, повесив его на спинку стула. Рубаха на спине мокрая, лицо — тоже. Вытерев его платком, Дмитрий бросил на меня взгляд, который мне не понравился — так победители не смотрят. У тебя же, блин, фамилия Громов, ты должен быть кремнем, а не бродячей собакой!

Впрочем, понимаю — ситуация на доске совсем не в пользу моего старшего товарища. Поздний миттельшпиль. Ферзи еще на доске, у каждого осталось по ладье, у Димы — слон и конь, а у Фридмана два слона. Пешечная структура перекошена: у Дмитрия на ферзевом фланге дыра, зато на королевском — пространство и чуть более активные фигуры.

Проблема ясна: инициатива на данный момент у Фридмана. Его слон режет доску по диагонали, ладья стоит за пешкой, а ферзь тихо давит на слабый пункт. Если грустноглазый сейчас пойдет в атаку, Дима может не справиться. До боли хочется подсказать, но нельзя. Остается скрестить пальцы за спиной — жестами тоже подсказать можно, за этим следят — и тихо болеть за старшего товарища, надеясь, что мое присутствие придаст ему моральных сил.

Фридман не спешил, сидел как каменный, и только грустные глаза перебегали с фигуры на фигуру. Не рискует, очень хочет получить очко. Дима думал долго, а потом сделал ход — передвинул коня в центр, перекрывая диагональ слону. Не то чтобы прямо хороший ход — скорее необходимый для сохранения позиции.

Соперник ответил почти сразу, переведя ферзя. Опасность прямой атаки снизилась, но давление остается. Вытерев лоб платком, Дима глубоко вдохнул, медленно выдохнул и прибег к защитному маневру, уведя ладью на открытую линию и прикрыв ею тылы.

Теперь надолго задумался Фридман. Пока он думал, на двух столах почти одновременно закончились игры, и к нашему столу подтянулась четверка зрителей — они в нижней половине турнирной таблицы, им полезно посмотреть на игру лидеров.

Грустноглазый искал, где можно дожать, но дожимать было нечего — Дима смог связать фигуры так, что любая попытка вскрыть позицию приведет к разменам. Фридману хватило мужества разменять слона на коня ради упрощения картины. Дима ответил разменом ладей. Ферзи — на месте, но прямые атаки окончательно канули в Лету. Позиция начала выравниваться, и через несколько ходов на доске почти симметрия — ферзи, по слону и по несколько пешек. Структура Фридмана лучше, но у Димы более активный король. Немного долгих раздумий, и Фридман поставил шах. Дмитрий спокойно увел короля. Второй шах — просто потому, что грустноглазый может себе его позволить без последствий. Дима вновь увел короля. В принципе, на этом партию можно закончить — мат здесь никому не светит. Подумав десяток минут, Фридман пришел к такому же выводу и предложил:

— Ничья?

На лице Димы мелькнуло облегчение — он к моменту, когда я подошел, себя успел похоронить — и он согласился.

— Ничья.

Когда Лаврентий Семенович сделал свою работу, Дима выдохнул так, словно его только что передумал съедать медвед. Улыбнувшись, я хлопнул его по плечу. Он ответил улыбкой и поднялся со стула. То же сделал и Фридман, но без улыбки, и мы все дружно направились смотреть игру Саркисяна против Слюнькова. К этому моменту уже почти все свои игры доиграли, и по мере «отработки» Лаврентием Семеновичем присоединялись к столпившимся вокруг стола нам.

На доске — глубокий эндшпиль, и Слюньков активно маневрирует фигурами с единственной целью: избежать мата, сведя игру в ничью. Саркисян, соответственно, маневрировал в другую сторону. Не торопясь, чувствуя свою силу и возможность победить, он подвел короля ближе, отрезал ладьей последнюю линию и заставил короля Слюнькова пятиться к краю доски. Тот, цепляясь за остатки пространства, еще посуетился, но фигуры Саркисяна уже успели встать как надо. Совершив маневр, армянин поставил ферзя на решающее поле и тихо объявил:

— Мат.

На этом интересные для меня игры закончились, и я потянул Диму за рукав, кивнув на выход — «пошли в столовку»? Он сделал страшные глаза, покачал головой и кивнул в сторону судей — «еще не все». Второй раз за турнир пообещав себе, что впредь не буду полагаться на слова Гордеева, а лично изучу регламент целиком, я кивнул и опустился на ближайший стул.

Коллега Лаврентия Семеновича тем временем обновил доску там, где требовалось. Читаем сверху вниз: «Сомин — 6.5». «Белов — 5.5». «Фридман — 5». «Громов — 4». «Саркисян — 3.5».