Позиция Сомина

Глава 15

Второго октября, в четверг после занятий, весь наш поток столпился в коридоре у кассы института. Великий день — первая в жизни стипендия! Народ делает вид, что совершенно спокоен, и деньги их не интересуют — так в СССР положено. У меня, если честно, почесываются руки — любопытно, сколько получу? Успела ли бюрократическая машина института «отработать» мой первый разряд? Особой спортивной стипендии за него не положено, но в общей копилке успешности студента учитывается. Прямо спросить я ни у кого не решился — подумают, что жадный. О стипендии вообще удивительно мало разговоров, а ведь для выходцев из бедных семей (как наш Костя и многие другие на потоке) это критически важное подспорье.

Дизайн окошка кассы словно вне времени и пространства — узкое, арочкой, прорублено в стене. Дверь рядом деревянная, но окошко защищено решеткой, а деньги и ведомость для росписи выезжают в лоточке. Ведомость — первой.

О самой стипендии говорить не принято, но о ее «последствиях» — пожалуйста:

— В пельменную пойдем.

— Ботинки новые куплю.

— Надо будет матери помочь чуть-чуть.

— Обмыть надо бы.

Последняя инициатива — от Сереги Бурцева, и его одногруппники подозрительно оживились. Плохо дембель на окружение влияет. На мужское — девочки за его внимание натурально борются, потому что он здоровенный, красивый, спокойный, и уже отслужил. Как ни крути — завидный жених в эти времена. Но не сегодня — сегодня есть занятия поважнее.

Вчера была репетиция. Времени до выступления по-прежнему много, но Марина нервничает, поэтому за репетицию мы делаем два-три «прогона». Иногда — в костюмах, «чтобы привыкнуть». Раздражает — нечего там репетировать — но чувства девушки я понимаю, поэтому работаю лешим на совесть. А мог бы конспекты в это время писать — может и зря ввязался? От ребят из бригады я по-прежнему отстаю, но ударным трудом в последнюю неделю сентября изрядно наверстал. Нужно продолжать.

— Три рубля лишних! — заявила получившая стипендию Таня, пересчитав «не отходя от кассы».

Так положено.

— Заберите, пожалуйста, — вложила «трешку» в кассу.

В прошлой жизни я бы трижды подумал, озвучивать ли лишнюю сумму и тем более ее возвращать, но здесь, похоже, придется — это как бы «народные деньги», а значит лишних брать нельзя. Семь человек до меня осталось, скоро узнаю, сколько мне начислили. И насколько же удобен был безнал! Пик — «ваш баланс пополнен», и не надо время и нервы в очереди терять. А до Тани была пара сцен с недостачей — одна девочка очень сильно краснела и не хотела говорить, что не хватает. Окружающие помогли.

— Я че думаю, — поерзал Марат. — Отметить нужно, прав Серега.

— Лично я собираюсь отметить здоровенным пирогом с курицей и грибами, — заявил я. — Тесто с утра поставил, уже поднялось, думаю.

— Помочь? — предложил Костя, дав понять, что «отмечать» собирается в моем стиле.

— Здорово будет, — улыбнулся я ему. — Пирог не так прост, как кажется, там начинку правильно обжарить сначала нужно.

— И почистить-нарезать, — добавил Костя.

— А где грибы взял? — спросил Марат.

— Мужики дали, — честно признался я. — Андрей Вадимович, шахматист из сквера. Хвастался — много за сезон собрать успел, насушил-намариновал-наморозил. Немножко подарил, кулек сушеных, но на пирог нам хватит.

— А мясо? — спросил Витя, тоже явочным порядком отвергнув «обмытие» в классическом смысле.

— За мясом на рынок надо, мужики подсказали у кого лучше брать.

— Скинусь, — решил Витя.

— И я! — подключился Костя.

— И я, — от безысходности решил Марат.

Вчетвером пирог умнем за один присест, но и себестоимость размазывается.

Очередь тем временем шла своим чередом. Я подошел к кассе и положил в лоток паспорт и студенческий. Руки кассирши — другого не видно — открыли первое и второе, закрыли, и отработанным движением сунули в лоток вместе с ведомостью:

— Распишись.

Лоток лязгнул, я пробежался по ведомости глазами, нашел свою фамилию и сумму — пятьдесят рублей. Выше и ниже — сороковники. Повышенная! Я расписался, вернул ведомость, и кассирша через лоток выдала мне купюры.

— Пересчитай, не отходя от кассы, — заученно пробубнила кассирша.

— И народ не задерживай, а то тесто перезреет, — поторопил стоящий за мной Марат.

Пересчитывать-то и нечего: двадцать пять одной купюрой, две десятки и одна пятерка.

— Спасибо, — поблагодарил я кассиршу и убрал деньги в нагрудный карман рубахи, не забыв застегнуть пуговку.

Богатый я теперь — «пятнашка» от отца Юры все еще лежит, составляя компанию горстке мелочи общим номиналом в два рубля пятнадцать копеек — мой «операционный фонд». Можно с чистой совестью добавить в него целую десятку — всю «повышенную» часть стипендии, а остальное… Есть мысли, но надо сначала проверить.

Дождавшись, пока ребята получат стипендию — Вите не додали три рубля, и он не постеснялся об этом сообщить — я спросил:

— Ну че, пошли?

Ребята ответили согласием, и довольные стипендией и маячащим на горизонте пирогом мы направились на Центральный рынок, по пути закинув в общагу и оставив там большую часть денег — мало ли. Витя заодно покопался в тумбочке, и на наши вопросы о том, что это у него карман куртки провисает, загадочно отмолчался. Сохранял загадочный вид он и по пути. Центр в самом деле очень удобен — всего пятнадцать минут ходьбы под уклон мимо кирпичных пятиэтажек, и мы на месте.

Бледное вечернее солнышко блестело на поверхности бегущей за рынком Качи и освещало ряды деревянных лотков с краю, которые были оккупированы в основном бабушками. Ассортимент — отличный.

— Яйцо домашнее! Утрешнее!

— Картошка, крупная, без глазков!

— Лук! Укроп!

— Граждане, подходите, пробуйте орешки!

— Клюква свежая! Прямиком с тайги!

— Студенты, голодные поди? — оживилась бабушка в левом ряду. — Подходите, сметанку дам попробовать. Но только если покупать собрались, а то знаем мы вашего брата!

Торговцы вокруг заржали, а мы честно признались, что покупать не собираемся, и пошли дальше. Шагая мимо рядов, я поймал себя на том, что улыбаюсь. Хорошо здесь — как будто в капитализм вернулся. Покупатели даже торгуются, и многие весьма умело. Может договориться с Юриным отцом, да самому чем-нибудь торговать в свободное время? Эх, было бы еще это свободное время.

Чем глубже в ряды мы углублялись, тем больше становилось покупателей, и меньше — бабушек-продавцов. Дамы возраста от наших ровесниц до средних лет, серьезного вида мужики и прочие профессионалы. Колхозный рынок — он там, с краешку, а здесь работают полный рабочий день.

Молочный ряд, ореховый, овощной… Во, мясной!

— Здравствуйте, — обратился я к сидящему за прилавком и скучающему с «Беломором» во рту мужику в халате и кепке.

Перед ним — накрытые белой тряпочкой куски и кости. Второе справа — ребра, по силуэту видно. Над мужиком, на крючьях, висели свиные ноги, за спиной, на стенке — пара туш. Все хочу! Целую свинку бы по запчастям за недельку-другую умял, но пока нельзя.

— Не подскажите, где Андреича найти?

Надвинув кепку поглубже на лоб, мужик откинулся на стенку и вынул папиросу изо рта:

— А те зачем?

— Мяса купить, — вместо меня ответил Марат.

— Так купи, — лениво предложил мясник. — Цена как у всех. Тебе куда надо?

— В пирог, — в этот раз ответил Костя.

Время тратят, блин.

— В пирог рубля на два лопатки будет в самый раз, — ответил мужик. — Вон лежит, — кивнул на правую часть прилавка. — Или отрубить могу, но тогда сперва деньги покажи.

«Тыкает» так, будто мы единый организм.

Витя тем временем приподнял тряпку, заявив:

— В самом деле, Юр — зачем нам Андреича искать? Есть охота. Смотри, хороший кусок! — указал на второй от края шматок мякоти.

В самом деле хороший — на солнышке аж поблескивает.

— Ладно, — не стал я переть против коллектива.

Витя отпустил ткань и попросил медленно встающего с табуретки мясника:

— Секундочку, уважаемый, — забрался в карман куртки и достал оттуда двухсотграммовую гирьку, поставив ее на весы.

Стрелка показала двести двадцать.

— А ну-ка пошли отсюда, проходимцы! — поднявшись, мужик взялся за топор. — И гирю свою поддельную забирай!

— Ни дня без студентов этих! — рубанул по свиной ноге мясник с лотка напротив.

— Это лабораторная гиря из нашего института! — возмутился Витя. — Это у вас весы накручены! Не стыдно людей обманывать?

— Все вы так говорите! — погрозил нам топором «накрутчик» и послал нас матом.

— Выбирайте выражения! — покраснел как помидор Витя.

— Мужики, у нас тут умники с гирей! — громко сообщил окружающим мясник.

Покупатели начали оглядываться, а кто-то даже шагнул в нашу сторону.

— Дурак, нас щас бить будут! — ткнув Виктора пальцем в бок, я забрал гирю — институтская же — и миролюбиво поднял руки. — Мы уходим! У-хо-дим! — потянул за руку Лапшина.

Чувство самосохранения в усатом возобладало над возмущением, и тянуть пришлось чисто символически. Марат и Костя пошли сами, но…

— Куды? — спросил следующий в ряду мясник. — Нам проходимцев не надо. Пшли отсюда! — указал на выход с ряда.

— Пошли! — подтвердил его сосед.

— Совсем студенты охамели!

— Знаешь, куда гирю свою засунь⁈

Последний гневный окрик прилетел в спину. Едва мы вывалились из мясного ряда, Витя заявил:

— Они все весы накручивают! Это возмутительно! Я буду жаловаться через профком!

— Может и не все, — заметил Костя. — В средние века такое называлось «цеховой солидарностью».

На истфак подумывал поступать.

— Козлы! — злобно вытер нос рукавом рыжий.

— Вот и купили мяса, — подвел я итог и пошел в сторону выхода. — Ладно, пошли чего-нибудь с краю найдем — я по пути видел пару приличных туш. И буду рад, если гиря останется в кармане, — обернувшись на ходу, протянул Виктору институтскую собственность.

— Он людей обвешивает, а виноват — я? — возмутился Витя.

— Хочешь — прям щас милиционера позови, расскажи ему, — отвернулся я. — Это, — широко развел руками. — Цех, как Костя говорит. Рука руку моет. Уверен, Андреич бы нам нормальный кусок по честной цене продал, — добавил еще претензию.

Задолбал Витя, на него никакого дзена не напасешься.

— Вот из-за такого отношения все проблемы в обществе! — начал Лапшин читать нотацию. — Ты, Юра, единоличник и приспособленец! Вместо того, чтобы как подобает комсомольцу, бороться с обманом…

— Так борись, Витя, — остановившись, обернулся я. — Вон, смотри, милиционер! — указал на ряд справа, где мужик в форме лейтенанта покупал кедровые орехи.

— Да брось ты, Вить, — вмешался Марат. — А ты не провоцируй, Юра.

— Устроили грызню на ровном месте! — поддакнул Костя. — Такой день был хороший, а вы его портите.

Будучи взрослым, я первым протянул Виктору руку:

— Забыли?

— Забыли, — буркнул он, но руку пожал нормально.

— Где гирю-то спер? — хохотнул я для закрепления мира, когда мы двинулись дальше.

Пацаны заржали.

— Не спер, а честно еще в школе в дурака выиграл, — хмуро ответил усатый.

— Ты же говорил «институтская»? — напомнил Костя.

Витя стыдливо отвел глаза. Тот еще правдоискатель.

В следующий понедельник я встречал Юриного отца в хорошем настроении, и набирающий силу октябрь с его серым небом, холодным ветром и мелкими, холодными дождями мне не мешал — под аркой нашего двора сухо и штиль.

Справа, на асфальте, неизменный мешок с посудой, слева — тяжелая, лишенная малейших намеков на дизайн и брендинг, коричневая коробка. Долг мой велик и бесконечен, но к нему прилагается «дисконт» за «я об этом не просил», поэтому в какой-то момент я смогу сказать себе «все, отдал». Немножко, через оптовую продажу молока по понедельникам, уже отработал, а сейчас делаю первый ощутимый вклад в домохозяйство Соминых. Ох и влетит от Алексея, чувствую — цена-то вот она, прямо на коробке выбита: сорок три рубля шестьдесят девять копеек.

Приходить сюда и прятаться от дождя в арке по утрам уже привычно, и не только мне.

— А ты — сын Алешкин, наверное? — спросила бабушка в черном платке и с бидоном.

— Похожи, точно сын, — заметила бабушка в платке белом и тоже с бидоном.

Как на праздник ходят, «по симнац»-то молочка прикупить. Я боялся — подружкам расскажут, а там и до контрольной закупки и позорного увольнения Алексея недалеко, но бабушки с пониманием — «по симнац» тишину любит.

— Сын, — ответил я. — Юрой зовут. А вас?

— Авдотья Викторовна, — представилась бабушка в черном платке. — А это подруга моя, Клавдия Андреевна, — представила бабушку в белом.

Тезка вахтерши.

— Очень приятно, — продолжил я.

— Учисся? — спросила Авдотья.

— Учусь, на учителя русского языка и литературы, — кивнул я.

— А отец тебя, значить, подкармливает, — рассмеялась она.

— Ась? — не поняла Клавдия Андреевна.

— Сына Лешка кормит! — объяснила ей подруга.

— А-а-а, — поняла та. — Сын как лось жрет, лучше б внуков привел!

Неправильно поняла.

— Тьфу, совсем ум потеряла, старая! — махнула на Клавдию рукой Авдотья.

Ругается, но любит и заботится. Вдалеке, слева, послышался знакомый рокот двигателя.

— Как внуки ваши? Взрослые уже поди? — поддержал я беседу.

— Взрослые, слава Богу, — звякнув бидоном, перекрестилась Авдотья. — Уж и правнуки есть, а меня Бог все не приберет никак, — вздохнула.

— Ты че крестисся? — обратила внимание Клава. — Студент жа. Этот… Аметист!

— Та ну тя, — отмахнулась Авдотья.

Успевший нарасти рокот достиг пика, и перед аркой остановился молоковоз. Бабушки потеряли ко мне интерес и поспешили к вылезающему с большим бидоном в руках Алексею. Тоже привык. Я поднял коробку, прижал ее к груди, высвободил руку и ей подхватил мешок.

Когда я подошел, отец Юры как раз успел наполнить бидончик Клавдии Андреевны.

— Че это у тебя? — выпрямившись, заметил он.

— Подарок, — честно ответил я, прошел мимо Алексея и поставил коробку на его сиденье. — Маслобойка электрическая, — пожал протянутую им руку.

— Ско-о-олько⁈ — увидел цену Алексей.

Надо было другой стороной повернуть.

— До краев лей! — приняла на свой счет Авдотья Викторовна. — Сколько я еще мокнуть должна?

Чертыхнувшись, отец Юры наклонился и звякнул краями бидонов друг о дружку. Пользуясь моментом, я добавил:

— Мне как шахматисту стипендию повышенную дали, я твои пятнадцать добавил. Маме полегче будет.

— Н-на себ-бя трать! — недовольно буркнул Алексей.

— Так есть все, — ответил я. — Еда, одежда. Я за деньги только хлеб раз в четыре дня покупаю, и один раз на мешок соли со всеми скинулся.

Наполнив бидон Авдотьи и без счета убрав отданные ей «симнац» в карман, Юрин отец выпрямился и нахмурился на меня:

— Д-даже ес-сли п-повышенная! На к-кн-нижку к-клади! Нам нич-че не н-надо!

— Пойдем в кабину, чего мокнуть? — предложил я и пошел вдоль капота.

Тепло, приятно. Зимой еще приятней будет.

В кабине, пока Алексей усаживался на сиденье с коробкой на коленях, я продолжил:

— Тебе, может, и не надо, а у мамы руки поди устают, пусть хоть что-то не руками, а техникой делает.

— Она д-делает, а я ч-что, жел-лезный? — возмутился Алексей и пошел в атаку. — Вз-зрослый стал? Д-деньги п-появились?

— Какие это деньги? — не выдержав, хохотнул я.

Смешные советские рубли в смешном количестве.

«Шлеп». Затылок обожгло, голова дернулась. Такого воспитания нам не нужно.

— Спасибо, папа, — я открыл дверь и спрыгнул на асфальт.

— К-куда п-пошел? Ст-той! — спрыгнул со своей стороны Алексей.

— Деньги — это когда их руками зарабатывают, — сымитировал я обиду. — А не когда за шахматы и учебу в тепле на жопе — это не деньги, а халява! — из-под бровей покосился на подошедшего Алексея.

На его лице появилась растерянность, потом — вина, и он протянул мне руку.

— Нормально, пап, — пожал я. — Люблю и добра хочу, понимаешь?

— П-понимаю. Сад-дись, т-там п-письмо от м-матери, — указав на кабину, он быстро пошел вдоль капота.

Тяжелая у Юриного папы рука.