Позиция Сомина

Глава 6

Проснувшись за пару минут до будильника, я его выключил — ребята встают позже. Поднявшись с кровати — прохладно, форточка приоткрыта — решил, что досыпать полчасика после встречи с отцом я не буду. Тихая утренняя гимнастика! Разминка, растяжка, отжимания, приседания — всё!

Коридор общаги встретил меня тишиной и пронзительным в ней скрипом досок. Горячей воды в умывальнике не оказалось, и я стоически умылся холодной, заодно сбрив щетину и подумав над разделением моей почти моноброви на две нормальных. Теоретически… Но не сейчас, в деканате чем колхозней — тем лучше. И отец заругает!

Эта мысль словно ударила меня под дых. Страшно. Ну-ка собрался!

Намочив полотенце, я как следует им обтерся, оделся и, не давая себе замедлиться ни на секунду, направился в комнату. Бросив в тазик мокрое полотенце — потом на улице повешу — я подхватил собранные в авоську кастрюлю и запрошенную Анной Петровной грязную одежду, обул кеды, глянул на часы — без десяти шесть — и пошел встречать отца на улице.

— Доброе утро, теть Клав, я батю встретить, — с улыбкой прошел мимо пахнущей кофе вахты.

— Не пей! — салютнула кружкой мне вслед вахтерша.

За дверью меня встретили занимающийся рассвет и утренний холод. Надев куртку, я спустился с крыльца и прошел мимо скамейки с наполовину наполненной окурками урной. Шуганув голубей у ведущей на улицу арки, я понял, что опоздал — молоковоз уже стоял у общаги, и к нему только что подошла пара рано проснувшихся бабушек с бидонами. Встав у открытого окна ЗиЛа, в черном, с цветочками, платке указала на цистерну.

— Свежа ли? — указала на цистерну бабушка в черном, с цветочками, платке.

— Есь ли? — уточнила вторая, в платке белом и без.

— Да, — последовал короткий ответ басом.

— По чем?

— С-семнацыть, — с запинкой ответил водитель.

— В магазине дорожа, — заявила подруге бабушка в белом.

— В магазине с хлебом дают, — парировала та.

Сидящий за рулем усатый, скуластый и бровастый мужик — мы похожи! — в кепке увидел меня и лязгнул дверью, призывая бабушек отойти.

— С-с-свое, с моей к-к-коровы, — сообщил он, когда они позволили ему выйти.

— Знаем мы ваше «свое», — пробурчала бабушка «черная».

Отец поскучнел лицом.

— Цыц, старая! — махнула на подругу бидоном «белая» и напомнила. — В магазине дорожа! Свое продает человек — не вишь?

— В магазине с хлебом дают, — не отступила та.

Махнув на спорящих подруг рукой, отец Юры махнул мне рукой — подходи. Улыбается. Улыбнулся и я, бодрым шагом, но не вприпрыжку — не ребенок — зашагав к Алексею Павловичу. Крепкое рукопожатие, и время брать разговор под контроль со старта:

— Трудная работа у тебя, — со смехом и кивком на бабушек.

— Н-не говори! — хохотнул он в ответ и с вопросительным лицом кивнул на общагу.

Он не об этом, но говорить, получается, не любит.

— Хорошо все, ребята отличные, девчата красивые.

Алексей показал кулак.

— Но времени на девчат нет совсем — учебы столько обещают, что хоть вой. Буду выть и конспект писать — образование нужно. Читательские билеты сегодня с ребятами пойдем получать.

— У-учись, — одобрил Алексей, потрепав меня по плечу. — А то б-будешь во! — указал на молоковоз.

«Как я баранку крутить всю жизнь». Согласен. Нет, работа-то хорошая, с возможностью «продавать свое», но здоровье тяжелый «ЗиЛ» убивает не хуже моих строительных упражнений из прошлой жизни.

— Пролетарий — класс-гегемон! — напомнил я.

Иронично хохотнув, Алексей направился вдоль приятно дышащего теплом капота. Я пошел за ним и обошел пассажирскую дверь, которую он успел открыть.

— На! — вручил он мне приятно-тяжелый бидон в левую руку и забрал авоську. — И на! — сунул в правую наполовину заполненный чем-то шелестящим мешок.

Он залез внутрь третий раз, и потянул за собой лежащий на сиденье мешок с картошкой.

— Ых! — закинул его на плечи. — В-веди! — толкнул меня освободившейся рукой.

Из уважения к спине Алексея я ускорил шаг, а закончившие спорить старушки попытались его перехватить:

— Давай по симнац.

— Ща! — пообещал ей Юрин отец.

Мы вошли в арку, и он аккуратно положил на крыльцо мешок. Хлопнув меня по плечу, он достал из нагрудного кармана своей неисправимо испачканной «ЗиЛом» серой куртки бумажник, оттуда — две купюры: пять и десять. Неплохо «своим» приторговывает! Или это на месяц?

— На! — сунул мне в руку. — Уг-г-гости р-р-реб-бят, — дал совет. — Ч-через неделю! — протянул мне руку.

— Через неделю, — пожал я. — Соскучился, — соврал Алексею.

Он расплылся в улыбке, а я продолжил забивать гвозди в совесть.

— Маме привет. Люблю вас. Скучаю.

— У-учись! — махнул он мне рукой, развернулся, и медленно, с достоинством, зашагал к арке.

Не оборачивается. Совсем ушел.

Ноги подкосились, и я с облегченным выдохом опустился на крыльцо. Тяжело. Когда у одного за плечами восемнадцать лет, а у другого — три дня и первые секунды встречи. Разжал ладонь — пять и десять. Почти пол стипендии, а он — «ребят угости».

Я поднес купюры к носу. Маслом и молоком пахнут. Алексей завернул за угол арки. Он же младше меня. А я в чем виноват? Меня не спрашивали. «Проснулся» — и сразу чей-то сосед, чей-то сын, и ни метра личного пространства. Ладно — сейчас переживу воспитательную беседу, получим билеты, наберу книжек и засяду в комнате постигать филологию, треская пирожки Анны Петровны. И шахматный кружок — я не вор, мне просто без спроса выдали вот такой аванс.

Убрал купюры в карман. Чего сидеть? Поднявшись, я взялся за дело. Мешок с картошкой на плечах нес осторожно, сделав перерыв с разминкой на лестничной площадке. К моменту, когда я успел отнести картошку с бидоном на кухню и поставить на огонь четыре найденных чайника, ребята успели проснуться, и теперь суетились в трусах и майках.

— Как отец? — спросил делающий махи ногами Виктор.

— Устает, но бодрячком держится, — честно ответил я, направляясь к мешку мимо достающего из тумбочки зубную щетку Марата. — Доброе утро.

— Доброе утро, — нестройно пожелали они мне.

Костя спрыгнул с кровати и присоединился к гимнастике Виктора, рыжий ушел умываться.

— Привет из деревни привез. Кто картошку на драники тереть подпишется?

— Я! — отозвался отжимающийся Костя.

— Я! — вторил приседающий Виктор.

Я достал большую эмалированную миску с примотанной полотенцем крышкой, поставил на кровать, развязал узелок. Творог.

— Скоропорт! Нужно утилизировать, — показал гимнастам и поставил на стол. — С этим! — развернул новые подштанники, в которые была завернута банка сметаны. — Это как всегда, — размотал газетный свиток с куском сала в килограмм. — Половину себе в закрома забираю, — положил на стол. — Мало ли, неурожай.

Вошедший рыжий послушал наш смех пару секунд и спросил:

— Чего ржете без меня?

— Не закипело? — спросил я в ответ, поставив на стол маленькую кастрюльку с яйцами и запиской на уголке газеты — «сырые».

— Не, и не собирается пока — газ слабый, — авторитетно заявил он.

— Будешь картошку со всеми на драники тереть? — спросил Виктор.

— Буду, — без энтузиазма кивнул рыжий.

— Это потом, а пока давайте творог смолотим пока чайник не закипел, — оптимизировал я.

Мне в деканат еще идти.

Во время чаепития на кухне («девчонки, молоко надо помочь выпить — скиснет») царила напряженная атмосфера и не было Нади. «Доброе утро» — «Приятного аппетита», а дальше один лишь звон кружек о бидон и стук ножом по разделочной доске. Допив чай, я сполоснул кружку, убрал в шкаф и махнул рукой:

— В деканат пошел!

— Крепись! — пожелал мне вслед Марат.

— Держись! — Ирина.

— Не робей! — Виктор.

— Виноватым притворяйся! — Марина.

— Ты чего ритм сломала? — возмутилась Люда. — Я тако-о-ое уже приготовила!

Быстро переодевшись в рубаху и костюм, я на ходу завязывая галстук без спешки пошел на улицу, сработав на вахте на опережение:

— Не пью, теть Клав.

— И не пей, — невозмутимо буркнула она, не отрываясь от последнего рукава свитера.

Остановившись, я оперся на стойку и понизил голос:

— Это, теть Клав…

— Ну че тебе? — подняла она на меня глаза.

— Отца ждал — встретил двух пожилых дам. Сказали — по понедельникам молоко по семнадцать бывает, — доверительно поведал я. — Может вам, или баб Вале, — техничке. — Или Эльвире Сановне, — медсестре. — Надо? Утрешнее.

— «Утрешнее», — хохотнула вахтерша. — Ты же филолог, Сомин!

Я с улыбкой развел руками.

— Это того что ты утром наливал? — облизнувшись, уточнила она.

— Такого. С нашей коровы.

— Ну-ка сгинь в деканат, рожа спекулянтская! — фыркнув, махнула на меня рукой.

Покосившись на часы — успеваю с запасом в двадцать минут — я «сгинул» и не спеша вышел на крыльцо второй раз за утро. Тепла на улице не прибавилось, зато добавилось красок и звуков — проснувшийся город тарахтел моторами, вел сотни тысяч разговоров, стучал ложками о тарелки, свистел чайниками и вообще готовился к новой рабочей неделе.

У остановки зевающие и не очень граждане ждали троллейбус, запоздавшие мамы и папы спешили отвести детей в детские сады и школы. Поулыбавшись по пути портфелям, бантикам и курточкам, я свернул на улицу Мира. Здесь людей было чуть больше, а на перекрестке пришлось пропустить наполовину пустой трамвай. Если сейчас пойти налево, я попаду к скверу у театра Пушкина, но сейчас мне направо — к главному корпусу института, бывшей дореволюционной женской гимназии. Двухэтажное здание темного кирпича, с круглыми окошками чердака и узкими окнами. Открыв скрипнувшую старую дверь за отполированную поколениями студентов ручку, я вошел в темный после улицы коридорчик. Пара шагов, еще дверь — фойе.

— Ты чего так рано? — спросила тетенька-вахтерша, отличающаяся от своей общажной коллеги худобой и вытянутым, острым, строгим лицом с очками с подвязанными шнурком дужками.

— Доброе утро. В деканат вызвали, — признался я.

— Студенческий, — затребовала она.

Я показал.

— А, пьяница картофельный, — потеряла интерес вахтерша. — Туда, на второй, — указала на левое крыло.

— Спасибо, — пошел я в указанном направлении.

Потертая, скрипучая лестница привела меня в не менее скрипучий коридор второго этажа. Аккуратно, как это в тишине всегда и бывает, я сначала сходил посмотреть на таблички «тупика» с окном на четыре двери, а не найдя искомого двинулся вглубь здания, разглядывая плакаты гражданской обороны на стенах. Этот — помню, а этот — нет. Не прошел проверку временем, значит. А вот этот и в XXI веке кое-где висел еще — форма сменилась, а содержание, к сожалению, нет.

Дверь с табличкой «Деканат» появилась как-то неожиданно. Машинально вздрогнув, я пригладил ладонью волосы и, не давая себе замяться, легонько постучал, следом заглянув внутрь:

— Можно?

— Нельзя, — не отвлекаясь от стрекочущей печатной машинки, буркнула средней комплекции дама лет тридцати из-за секретарского стола.

Глянув на часы на стене справа от нее — без двадцати восемь — я тихо закрыл дверь и нацелился на старенькую скамейку напротив. О, расписание справа от двери висит! Вчера — Витя говорил — еще не было, поток пока только аудиторию и название первой пары знает. Перепишу-ка себе, а то потом в общей толкучке придется. Хорошо, что у Юры есть дневник школьного образца — в институте он тоже полезен. Заполнять наперед пока не буду — начало учебного года, расписание еще не раз перетасовать успеют.

Опустившись на лавочку, я пристроил рядом свой портфель — в общагу до занятий вернуться уже не успею — и принялся ждать. Ближе к восьми начала часто хлопать дверь на первом этаже, и вскоре ее звук растворился в топоте, голосах и других дверях. Без двух минут восемь с лестницы в «мой» коридор понесло табаком, а из-за двери донеслось негромкое — ибо кому надо, тот услышит! — «Входите».

Пригладив волосы еще раз, я оставил портфель в коридоре, и, заранее последовав совету Марины, начал изображать вину с робкого стука и осторожного заглядывания внутрь.

— К Павлу Степановичу, — кивнула на дверь справа от себя продолжающая трещать машинкой секретарша.

— Спасибо, — поблагодарил я ее, прошелся, постучал в деканскую дверь, услышал оттуда приглашение и вошел.

Кабинет был просторным, но света из узких окон ему не хватало: темно-коричневый пол, темного дерева шкафы и массивный стол буквой «т». Во главе — Павел Степанович (имя узнал у ребят), седой крепкий мужчина лет пятидесяти пяти. Перед ним — аккуратная стопка бумаг, чернильница с пером, телефон и графин с водой. За ним — пара окон с открытыми форточками, батарея под ними и пара фикусов в горшках.

За «ножкой», возле декана — незнакомый худой мужик лет сорока, в толстых очках и с тонкими, бледными губами. Костюм маловат, но не настолько, чтобы переезжать в новый. На столе — открытая папка. Мое личное дело. Напротив-слева, в углу, на диванчике за журнальным столиком с пепельницей, сидит полноватый мужчина, закрывший лицо «Советским спортом». Курит «Приму», и, похоже, не собирается обращать на меня внимания.

— Здравствуйте, — тихо поприветствовал я.

Интересно, если я перекрещусь на портреты Ленина и Брежнева над головой декана, меня сразу из института попрут?

— Здравствуйте, Сомин, — вполне радушно поздоровался в ответ декан. — Присаживайтесь, — указал на стул «ножки» напротив очкарика с моим личным делом.

— Спасибо, — я прошелся вдоль заполненных корешками папок и книгами шкафов и опустился на стул.

— Меня Павлом Степановичем зовут, — представился декан. — А это — Александр Борисович Зубов, секретарь нашего комитета ВЛКСМ.

— Сомин Юрий Алексеевич, — представился и я.

— Знаем тебя, Юрий, — холодно заявил «комсомолец». — Хорошо знаем, — он взял со стола карандашик и повел им по строкам моего личного дела. — «В учебе прилежен, учителями характеризуется положительно, рекомендован к поступлению в институт на гуманитарные специальности», — процитировал кусок характеристики и сурово посмотрел мне в глаза. — Вот такого Юрия мы знаем. Думали, что знаем.

— Такой и есть! — попытался подскочить я.

— Сиди, не вставай, — одернул меня Александр Борисович. — Как же «такой и есть», если этот Сомин, — он постучал карандашом по личному делу. — В пьянстве и развратных действиях не замечался, а ты на картошке, говорят, два стакана водки залпом выпил. Это что получается, не доглядели учителя твои? Они же за тебя поручились, — укоризненно покачал головой. — К поступлению рекомендовали, а ты — вот так…

Закусив губы, я смотрел в столешницу и изо всех сил изображал жгучий стыд.

— Зачем пили-то, Сомин? — мягко спросил декан.

— Сам не знаю, Павел Степанович, — признался я столу. — Накатило что-то — картошка, Береть… Даже не помню, где водку взял. Дурь в голову ударила, захотел ребятам показать, как пить умею. Глупость — не водкой гордиться надо, а достижениями. Ужасно стыдно.

— Перед кем стыдно? — вкрадчиво спросил Александр Борисович.

— Перед товарищами, — ответил я. — Перед учителями моими. Они же сами не пили никогда, и в деревне у нас алкоголиков не любили… — я поднял глаза. — Ни капли больше! Никогда больше товарищей не подведу, слово даю!

— Раскаивается, Александр Борисович, — заметил декан.

— На словах-то все раскаиваются, — фыркнул «комсомолец». — Хорош советский педагог — водку стаканами глушит! Этому детей учить собрался?

Я вжал голову в плечи, вернувшись к разглядыванию стола.

— Картошки-то много собрал, соревнование бригаде своей выиграть помог, — напомнил декан. — После двух стаканов-то.

— Отчасти искупил, — согласился Зубов. — Чего молчишь, Юрий? Как исправляться будешь?

— Дисциплиной, учебой и трезвостью! — в этот раз помешать мне встать не успели. — Клянусь никогда более не позорить гордое звание Советского педагога! И в шахматную секцию запишусь!

Декан фыркнул и посмотрел на «газетчика»:

— Слыхал, Иван Сергеич? К тебе Сомин хочет.

— В школе в секцию ходил? — спросил тот, не открываясь от газеты.

— Нет, Иван Сергеевич, — ответил я. — По хозяйству родителям помогал, не мог в секцию ходить. Но со стариками много играл, и в деревне всех кто в секцию ходил обыгрывал.

— Ясно, в следующем году приходи, в этом уже набрали шахматистов, — было мне ответом.

Зубов начал набирать воздуха в грудь для нового раунда, а я выложил козырь:

— В сквере возле театра с Виктором Михайловичем вничью сыграл вчера.

Газета опустилась, и на меня посмотрели темно-зеленые глаза из-под кустистых бровей.

— Шахматы это замечательно, — встрял Зубов. — Но преждевременно!

— Преждевременно! — согласился декан. — Вот что, Сомин, вы теперь у нас на особом счету. Плохом особом счету, — уточнил. — Выношу вам замечание.

Зубов с недовольным лицом закрыл мое личное дело, а декан обратился к газетчику:

— С тем самым Вадимом Михайловичем ничья?

— Не знаю, Павел Степанович, — ответил тот. — Кто еще в сквере был?

Я перечислил.

— Тот, — вздохнул Иван Сергеевич и свернул газету. — Ничья, говоришь?

— Ничья, — уверенно кивнул я.

— Михалыч шахматист серьезный, — удивился декан. — Не врете, Сомин?

— Не вру, Павел Степанович. Не уверен, что снова вничью с ним сыграть смогу — впервые играли, один раз, но ничья была! — горячо заверил я.

— Ну-ка иди сюда, — велел Иван Сергеевич.

Я посмотрел на декана и «комсомольца». Первый кивнул, второй напомнил:

— Посмотрим на твое поведение, Юрий. Запомни — клятва без поступков ничего не стоит!

Взяв мое личное дело, он не глядя на меня покинул кабинет. Не демарш — просто он свою работу сделал.

Я подошел к Ивану Сергеевичу, и, повинуясь его жесту, сел рядом.

— Рассказывай, как играли, — велел он.

Стараясь не применять «современных» терминов вроде «позиционного давления», я рассказал, что помнил.

— Не врешь, — вздохнул Иван Сергеевич. — После занятий в 107-й приходи. До скольки занятия?

Читательский билет придется получать самому. Того стоит.

— До шестнадцати, но у нас собрание еще, Комсомольское.

— Значит после собрания, — закрылся газетой Иван Сергеевич.

— Вот и хорошо, — заявил декан. — Идите на занятия, Сомин, и помните о нашем разговоре.

— Спасибо, Павел Степанович! — подскочил я. — Спасибо за то, что дали возможность исправиться! Клянусь — не подведу!

— Не подводите, — махнул рукой декан, и я вышел из кабинета.

Секретарше я все еще не интересен, поэтому можно спокойно идти в коридор, где возле расписания толпились студенты. Иван Сергеевич, значит. Шахматной секцией рулит. Повезло.