Позиция Сомина

Глава 19

Журналисты прибыли почти перед самым объявлением итогов. Один усатый очкарик с блокнотом и микрофоном, один такой же с фотоаппаратом, а третий «журналист» был коллективным, обслуживающим огромную установку на тяжелом штативе и с толстенным кабелем, тянущимся через коридоры на улицу, к телевизионной машине. Это не кинокамера — это, блин, относительно компактный холодильник!

— Товарищи участники, прошу внимания, — постучал по стакану главный судья.

Разговоры в зале стихли, Белов затушил сигарету, и мы собрались у судейского стола. Тоном, которым обычно обращается директор к первоклашкам на новогодней ёлке, он продолжил:

— К нам прибыли журналисты с телевидения нашего края. Из уважения к нам они не мешали нашему турниру и не отвлекали вас, и теперь наш долг — помочь им. Прошу всех ненадолго занять места за столами и сделать вид, что играете в шахматы.

Логично — под руку можно лезть с блокнотом, можно и с фотокамерой, а вот с этим ветераном телевизионных технологий, который даже в выключенном состоянии по коридорам ехал так, что весь стадион трясся — нет.

— Сюда давай, в один кадр влезем! — схватив Диму за рукав, я начал было смещаться к окну, планируя выгодно подсветиться остатками закатного солнца, но, увидев, как в зал занесли пару прожекторов, замаскировал резкую смену направления крюком вокруг стола, и мы со старшим товарищем опустились за стол в центре, во втором ряду.

Первый ряд камера не снимет — уже закреплена на штативе и направлена вглубь зала поверх голов ближайших к ней Фридмана и Слюнькова.

— Ты че? — спросил Дима.

— Родителям в телеке мелькнуть обещал, если снимать будут, — объяснил я.

— А, — понял он. — Смотри, почти задачка, — добавил пару фигур на доску с остатками партии и передвинул парочку «старожилок». — Во! Дядина любимая. Не выиграл ничего, так хоть привет такой передам.

— Четыре «ничего» выиграл, — согласился я с ним. — На четвертом по пустоте месте закончил.

— Не вакууму меня судить, — откинувшись на стуле, сложил Дима руки на груди.

— Не мне, — согласился я. — Каждый в голове себе сам судья. Сколько студентов-шахматистов в Красноярске?

— Не сейчас, Юр, — поморщился он. — Погано на душе, понимаешь?

— Извини, — показал я ему поднятые руки. — Молчу, — наклонился над доской. — Тоже задачку поставлю. Мои в шахматы не играют, но другим товарищам будет приятно.

Доска большая, две маленькие задачки с участием фигур обеих цветов друг дружке не помешают, но пришлось зачерпнуть фигур со стола у грустно на это посмотревшего Фридмана.

— Успеют увидеть, думаешь? — спросил Дима. — Дядя-то точно успеет.

В эпоху без записей и пауз, на маленьком черно-белом телевизоре — сомнительно.

— Видишь — уже один зритель, — улыбнулся я. — И для газеты же сфотографируют. Готово. Знаешь такую?

— Не-а, — он с интересом наклонился над доской. — Ну-ка, — повернул поудобнее.

Народ к этому времени успел рассесться, телевизионщики — включить пару прожекторов, оператор — покрутить ручку на своей затарахтевшей камере, а усач с фотоаппаратом на шее — спросить:

— Кто тут счастливый победитель?

Я поднял руку, он подошел и дважды щелкнул фотоаппаратом. Сначала — едва успевшего принять задумчивый вид меня, потом — нас с Димой и доской.

— Поздравляю, — махнул на прощание рукой и ушел.

— Долго, Витя! — раздраженно заметил ему журналист с микрофоном. — Играем, товарищи! — скомандовал нам.

Мы с Димой начали решать задачки, а оператор — крутить объективом и при помощи коллег немного возить камеру по залу, остановившись у нашего стола секунд на десять.

— Готовься, победитель, потом синхрон у тебя возьмем, — с этим советом оператор покатил дальше.

— А что такое «синхрон»? — не постеснялся спросить я у журналиста с микрофоном.

Чтобы не отвлекать занятого оператора — современная техника требует бережного обращения.

— Интервью, — вполне вежливо ответил он. — Камера, как ты уже понял, звук не записывает — его пишут сюда, — указал на стоящий у своих ног магнитофон.

В сравнении с камерой очень даже портативный.

— А текст дадите?

— А ты говорить не умеешь? — подколол журналист.

— Все! — заявил оператор, выкатывая камеру на исходную.

— Товарищи, у нас регламент! — напомнил главный судья.

— Отставить интервью, — развел руками «микрофонщик». — Только награждение.

Тоже хорошо, но обидно.

По команде судьи мы собрались у судейского стола. Оператор и осветители встали так, чтобы видно было всех. Вытерев платочком лицо с залысинами на лбу, главный судья поднялся на ноги с листом бумаги в руках:

— Межвузовский городской шахматный турнир объявляется завершенным.

Журналисты попытались похлопать, но сдулись под строгим взглядом судейства.

— Турнир проводился по швейцарской системе в семь туров. Участие приняли двадцать два перворазрядника высших учебных заведений города.

Он перевел взгляд на таблицу:

— Двадцать второе место…

Мы пережили долгое перечисление нулей, потом — единиц с двойками, и наконец добрались до пятерки лидеров.

— Пятое место — Саркисян. Три с половиной очка. Четвертое место — Громов. Четыре очка. Третье место — Фридман, — судья взял со стола грамоту и книжку с ферзем на обложке и махнул грустноглазому. — Пять очков.

— Спасибо, — пожал Фридман протянутую ему руку, взял грамоту с книжкой и вернулся к нам.

— Второе место — Белов. Пять с половиной очков.

Курильщик грамоту и книгу взял без радости.

— Первое место — Сомин. Шесть с половиной очков. Победителю турнира присуждается первый приз и кандидатский балл.

К окончанию фразы я уже был у стола. Взяв грамоту (ярче, чем у других) и бумажку с надписью «Годовая подписка на журнал 'Шахматы», я пожал руку, заодно увидев на табличке имя главного судьи:

— Спасибо, Юрий Степанович.

Шилов фамилия. Кажется знакомой, но это нормально — сколько фамилий средний человек за долгую жизнь слышит?

— Не расслабляйся, тезка, — неожиданно улыбнулся он мне. — Первый кандидатский балл подтверждается вторым.

— Буду стараться, — пообещал я.

— Призеры, давайте к столу, — скомандовал фотограф. — Грамоты у груди, лицом ко мне.

Сфотографировались.

— Все, по домам! — махнул на нас рукой Юрий Степанович.

Может все-таки интервью? Нет? Все уходят? И даже Дима уходит? Эх, а мне потом скажут, что отрываюсь от коллектива.

— Товарищ, а когда сюжет показывать будут? — догнав «микрофонщика», спросил я.

Тот не отказал себе в удовольствии закатить глаза — «ох уж эти герои сюжетов» — но ответил:

— В пятничном новостном тележурнале.

Все, теперь можно домой идти. На голодный желудок — оказалось, что в последний день не кормят. Шагая к гардеробу и не пытаясь догнать ушедшего вперед Диму, я потихоньку начинал чувствовать радость. Выиграл! Кандидатский балл выиграл! Между простым первым разрядом и КМС — огромная пропасть! Да, КМС — это еще не звание, а финальный разряд, и даже его я еще не заслужил, но теперь я знаю, что могу побеждать. Сам, своей головой!

— Сомин! — внезапно раздался за спиной главного судьи.

Вдоль позвоночника пробежали ничем необоснованные мурашки — не отберут же балл? — и я обернулся.

— Задержитесь на минутку, — махнул мне рукой Юрий Степанович и вернулся в зал.

Делать нечего — пришлось идти.

Все трое судей с невесть откуда нарисовавшимся Гордеевым стояли у доски, за которой мы с Димой посидели в конце.

— Эту задачку мы знаем, — пальцем обвел зону Диминой загадки Гордеев. — А твою — нет, — обвел другую.

— Сами придумали, или видели где-то? — добавил Юрий Степанович.

Стоп, если никто из судей задачку мою не видел, значит с большой долей вероятности она или совсем древняя и львиную долю XX века была забыта, или — более вероятно — сама по себе еще не придумана. И я ну вообще не помню, откуда ее взял. На всякий случай отвечу так:

— В сквер возле театра Пушкина как-то пришел, шахматистов искал. Взрослых не нашел, но пара младшеклассников играла. Бестолково, конечно, не по правилам. Я посмотрел и дальше пошел, а потом в голове будто щелкнуло — позиция-то интересная на доске у них, годится на задачку, если пару лишних фигур убрать.

— Знакомо, — хохотнул Юрий Степанович. — Иногда как щелкнет… — он неопределенно показал рукой. — Все, не задерживаем вас больше, Сомин. Иван Сергеевич, хотите попробовать решить первым? — обратился к Гордееву.

Под осуждающим — «ты выпендрился, а мне — решай!» — взглядом тренера я снова вышел в коридор и на всякий случай пошел быстрее, чтобы не успели позвать: сами-то бутербродами питались, а у меня с утра ни росинки!

Если при дневном свете исторический центр плюс-минус похож на самого себя из моего старого времени, ночью он больше похож на самого себя из прошлого. Мало фонарей, вместо вывесок — свет в окнах и редких витринах. Почти нет иллюминации, а фарами светит только редкий служебный и общественный транспорт. Победа пьянила. Не сама по себе, а гораздо более ценным — перспективами потенциально безоблачного будущего. Шахматная карьера, немного знаний о том, когда и каким путем пойдет страна в будущем… Слишком мало, чтобы изменить мир, но более чем достаточно, чтобы хорошо устроиться самому без нужды «ворочать», следом пристроив всех, кому я хочу лучшей доли. Другие… Другие пусть думают сами — я не герой, я просто не хочу встретить старость разбитым, и хорошо понимаю, что большие повороты истории от одного человека зависят только в сказках и школьных учебниках истории.

От начатого имперской и законченного советской властью, выстроенного в околоегипетском стиле краеведческого музея до улицы Маркса. Далее — до проспекта мира, и по нему, мимо дома быта, до перекрестка. Дальше — на улицу Ленина, с заходом в почтовое отделение:

— Здравствуйте, телеграмму отправить нужно.

Мне выдали бланк, и я сел его заполнять при помощи привязанной ручки, постаравшись донести все, что нужно, покороче:

— «Выиграл. Новости. Пятница. Вечер».

— Сорок копеек, — сосчитала слова женщина за конторкой.

— Не шестнадцать? — удивился я.

— Читать не умеете, мужчина? — возмутилась она, указав на висящий на информационном стенде машинописный лист.

Ну да, не получится сэкономить — «оплата взимается не меньше, чем за десять слов».

— Извините, — почувствовал я неловкость. — Можно я еще шесть слов допишу тогда?

— Допиши еще шесть, — вернула мне бланк дама и вернулась к беседе с коллегой. — А потом он мне говорит — Людка, мол, своему носки вяжет, а я — криворукая! Ты представляешь?

— Какой козел! — поддержала та.

Ну а я думал над тем, как получше распорядиться десятком слов.

— «Первое место. Новости вечер пятница покажут. Приз кандидатский балл. Юра».

Подумав, решил пожертвовать «покажут», добавив «скучаю» перед «Юрой». Подумав еще немного, убрал и «Юру», потому что отправителя и так видно, а добавить после «скучаю» «целую» показалось правильным.

Пробежав по бланку глазами, дама буркнула:

— Угу. Пятьдесят две копейки.

— Опять не сорок? — удивился я снова.

— Точки уберешь, неуч, будет сорок! Для кого разместили? — раздраженно указала на стенд еще раз.

— Извините, — изобразил я стыд. — Можно без точек?

— Можно, — буркнула она, остывая.

— А когда дойдет? — рискнул спросить я. — Тут с полста километров.

Вздохнув с видом «ах, какая я добрая!», дама ответила:

— Завтра к обеду дойдет. Это не срочная. Срочная — часа через три. Восемь копеек за слово.

— К обеду нормально, — решил я не переплачивать. — Спасибо.

— Угу.

Привыкаю к советскому сервису! Улыбок почти не встретишь, пожеланий добрых — тем более, но дело делается, а это, как ни крути, главное. Вернувшись на улицу, я пошел дальше, перебирая мелочь в кармане куртки. Дома, в комнате, лежит пятнадцать рублей заначки на всякий случай. В кармане — три с лишним рубля мелочью, и это без учета бумажной «трешки» в нагрудном кармане. Стипендию ноябрьскую (или «за октябрь», тут каждый сам выбирает) я из-за турнира пока не получил — в кассе институтской меня дожидается. Юрины родители мне строго-настрого велели до Нового года (хотя бы) ничего им не дарить, поэтому половину могу смело потратить на себя. Может в кино или кафе-мороженное кого-нибудь пригласить? Подумаю, а пока в гастроном зайду, обменяю наличность на праздник для соседей. Безалкогольный!

В гастрономе было тихо. Между отделами задумчиво бродила пара рабочих, три дамы и четверка бабушек. До этого я здесь только хлеб покупал, но приметить где и что успел, поэтому справился быстро. Колбаса «Докторская», четыреста граммов — рубль десять. Кусается, блин — на такую толпу это по бутерброду-полтора каждому. Ничего, полакомиться хватит.

Дальше — сыр. «Костромской», на рубль получилось триста с хвостиком граммов. Тоже кусается, но что поделать — продукт высокого передела. С бутербродами разобрались, теперь нужно подумать про салат. Яички вареные у нас с утра остались, стандартный набор овощей всегда в наличии, значит можно сделать «Мимозу». Консервы… Во, сайра — вечная классика! Пятьдесят пять копеек. Точно, майонез еще. «Провансаль», в стеклянной банке на 250 грамм, пятьдесят пять копеек. Ничего себе! Ладно, этой баночки не на раз хватит.

Теперь нужно что-то к чаю. По шкафчикам в общаге довольно много всего раскидано, ребята не жадничают, но я же проставляюсь — здесь, как и в любом другом деле, филонить нельзя, мы с Димой на этом давно сошлись. Четыре универсальных лимонада по двадцать две копейки, сверху — две бутылки любимого не всеми «Дюшеса» с той же стоимостью. Конфеты… Пусть будет «Коровка», она всем нравится, а в вазочку конфетную ребята с девчатами точно своего добавят. Триста граммов, сорок пять копеек. Печенье «Юбилейное», тридцать шесть. Итого — пять рублей тридцать три копейки за классическое «почти все деньги оставил, а жрать-то по сути и нечего». Кое-что в этом мире совсем не меняется.

Шагая к общаге, глубоко вдыхал холодный вечерний воздух, с удовольствием заглядывал в окна, специально от таких умников плотно занавешенные, и улыбался редким прохожим, которым до меня не было никакого дела. Жизнь прекрасна!

В арку нашего двора я входил кривым (не служил) строевым шагом, потому что сегодня она для меня триумфальная. Перед решающим шагом дыхание замерло, я широко поставил ногу и потерял равновесие. Побалансировав под звон бутылок в авоське (всегда с собой беру, как и все — авось пригодится), я выпрямился и тихо засмеялся в уютную темноту двора, отступающую у крылечка, над которым тетя Клава включила лампочку.

Точно! Грамотка из портфеля — в руку:

— Первое место, теть Клав! — с улыбкой помахал вахтерше грамотой.

— Во, стоило пить бросить — сразу первое место! — обрадовалась она, не отрываясь от вязания. — Подойди-ка, дай посмотреть.

Когда я подошел, тетя Клава завязала последнюю петельку рукава свитера, аккуратно положила его на стойку и взяла грамоту.

— Не наврал, — вынесла вердикт, отдала мне грамоту и неожиданно попросила. — Постой-ка, — взяла свитер и протянула мне. — Ну-ка примерь, вроде должен подойти.

— Вы чего, теть Клав? — удивился я.

— Примерь-примерь, — качнула она свитером.

Сложив покупки у стойки, я снял куртку, положил ее на стойку, следом снял связанный Юриной мамой свитер и примерил теть Клавин. Помахал руками, попрыгал, покрутился.

— Впору, — удовлетворенно кивнула вахтерша. — Носи на здоровье, Сомин, как памятник победы над алкоголизмом.

Приятно. Очень-очень приятно почему-то, словно не в благодарность за подарки и молоко «по семнац» свитер получил, а как знак признания самой системы, аватаром которой является тетя Клава.

— Спасибо большое, — развел я руками. — Приятно так, что слов нет.

— Вот и не говори ниче, — махнув на меня рукой, вахтерша вернулась на свой стул и включила в розетку электрический чайник. — Ты, Сомин, болтун, прохиндей и алкаш, но люблю тебя отчего-то. Иди давай, не то отберу!

А это — еще приятнее.

— Ухожу, теть Клав! — козырнул я, подхватил покупки с одеждой и по лестнице вбежал на второй этаж.

Открыв дверь, втянул носом запах варящейся картошки с мясом. Удачно успел!