Позиция Сомина

Глава 22

Придавленный тремя предельно напряженными играми — а больше мы за воскресенье сыграть не успели — я по привычной уже темноте возвращался домой. На улице было тихо — поздний вечер, люди доживают выходной и готовятся к новой рабочей неделе. Пар изо рта поднимался в покрытое звездами небо, желтые пятна света фонарей блестели на снегу и черном асфальте дорог.

Между шахматными позициями в голове мелькали и другие мысли — неплохо мастера спорта живут! У бездетного Шилова с его супругой, например, «трешечка». И хорошо обставленная трешечка — пылесос со стиралкой, холодильником и телеком я в ней видел. Так же хочу. С одной стороны — Шилов в Красноярске единственный шахматный мастер спорта, и отношение к нему у местной Партии соответствующее.

Интересно оценить уровень жизни мастеров московских — их в столице много, и по идее их ценность от этого падает. Со стороны другой — есть слово «положено». Например, «мастеру спорта положена квартира». В этом случае количество мастеров не особо важно, разве что в очереди постоять придется. Или у Шилова вообще квартира не казенная, а кооперативная? Ладно, это уже детали. Главное — живет Юрий Степанович отлично, а мне нужно постараться устроиться не хуже.

А сам Шилов… Ну… Аутист в хорошем (насколько это возможно) смысле слова. Шахматы ему выдай — будет сидеть пока часы не напомнят про режим. Форточку открывал при мне — раза четыре поправил, чтобы добиться идеальной для себя щели. Ботинки у него блестят — это вообще у советских мужчин без пяти минут фетиш, но Юрий после того, как встретил меня у подъезда с авоськой — жена его попросила за хлебом заодно сходить — вполне чистые из-за покрывшего землю снега натирал минут пятнадцать. Странный человек, в общем, но я ему как будто нравлюсь. Точнее — не я, а мои тактические решения, о которых он не знает. Я вот домой иду, а он — уверен — на режим забил, и над доской с тетрадкой сидит, препарирует новое для себя.

На вахте общежития, на скамейке, сидела симпатичная дама лет тридцати, в красном пальто, тонком шарфе и сапожках. Скользнув по мне взглядом, она вернулась к разглядыванию стены напротив. Тете Клава при моем появлении оторвалась от вязания и подошла к стойке, махнув мне рукой. Я подошел, и она шепнула:

— С двух часов тут сидит, — кивнула на даму. — Этого твоего, рыжего, пассия, — неприязненно поджала губы. — Я ему — к тебе пришли, а он мне, мол, знаю, но не пойду. Представляешь, какая скотина? К нему женщина пришла, а он в комнате как сыч сидит! Я ее, конечно, в одиннадцать выгоню, но может ты с рыжим поговоришь?

Ничего себе! Я тут, понимаешь, в шахматы играю днями напролет, лешего в самодеятельности играю, а в коротких промежутках конспекты пишу, а Марат — вон, даме старше себя так сильно понравился, что она аж сюда пришла, сидеть и ждать.

— Поговорю, теть Клав, — пообещал я. — В самом деле непорядочно.

И пахнет проблемами — за избыточную амурную жизнь система может отвесить оплеуху не только рыжему, но и остальным.

В комнату я вошел со словами:

— Марат, к тебе там дама пришла. Симпатичная.

Рыжий валялся на койке, Витя и Костя сидели за столом, корпя над учебниками. Первый от моих слов сел, второй и третий — посмотрели на меня.

— Как пришла, так и уйдет, — буркнул Марат.

— С двух часов сидит, — аккуратно поставив портфель, я не менее аккуратно принялся расшнуровывать новые ботинки.

Старые были твердыми и немного натирали. Эти из комиссионки, позавчера с ребятами ходили. Чешские, мягкие и удобные.

Раздраженно потерев лицо ладонями, Марат улегся обратно:

— Сидит — и пусть сидит. Я ее не звал.

— Тете Клаве надоедает, — продолжил я, убрав снятые ботинки с прохода и шагнув на чистый пол. — Когда сильно надоест, наша вахтерша пожалуется куда следует. И не на пассию твою, а на тебя.

— На всех нас! — подхватил Витя. — Марат, ты чего? Тебя человек весь день ждет, а ты тюленем на койке лежишь! Нельзя так!

— Нельзя женщин обижать, — подключился Костя.

— Я ее не обижал! — возмутился рыжий. — Наоборот — она меня вчера вечером выгнала, мол, только пожрать да это самое прихожу.

— А ты нет? — не сдержавшись, хохотнул я.

— А если и да, то что? — снова сел Марат, скрестив ноги в позу лотоса. — Она одинокая, самодостаточная, симпатичная. Если не я у нее кормиться буду, другой найдется!

— Ты, Марат, подлец, — заклеймил его Костя.

— От тюфяка слышу! — огрызнулся рыжий. — Самый правильный здесь? Нравится, небось, что по тебе все девки в институте сохнут, чуть ли не на шею вешаются, а ты ходишь весь такой неприступный и загадочный!

— Пойдем выйдем? — предложил Костя.

— А че выходить, вон места сколько, только шахматиста нашего отойти попросить нужно. Попросишь? Я с такими глыбами общаться боюсь.

— Это неконструктивно, товарищи! — встав со стула, Витя выставил ладони на рыжего и блондина. — Мы с Юрой подраться вам не дадим! И вообще — что это за пещерные методы и площадная ругань? Предлагаю обсудить все вопросы и претензии друг к дружке при помощи цивилизованного диалога.

— Согласен, — поддержал Витю я, подошел к кровати и посмотрел на Марата. — Чего это я «глыба»? Хоть один пример приведи, где я зазнался или обидел кого.

Рыжий, конечно, примера привести не смог, но и признать это сил в себе не нашел:

— Да на тебе свитер вахтершин! — указал он мне на грудь. — Со всем начальством вась-вась, стипендия повышенная, помощь материальная! Витя, почему Сомину — все, а мне — ничего?

— Потому что к Сомину женщины обиженные не ходят! — заявил усатый. — Потому что пока ты бока отлеживал, Сомина мастер спорта по доске гонял! Он сейчас за конспекты сядет, а ты так валяться до утра и будешь!

— Ясно, — буркнул рыжий и повернулся, свесив ноги с кровати. — Вы здесь втроем золотые, а я — говно, — спрыгнул. — Пойду с Катькой объясняться, — направился мимо меня к шкафу.

Если бы я не убрал свое плечо, Марат бы меня толкнул. Разбить рыжему рожу немного хочется, но что с восемнадцатилетнего деревенского пацана взять? Наговорил в сердцах, потом сам жалеть будет.

— Мы не закончили! — заметил рыжему в спину Витя.

— Не закончили — продолжайте, я ж не мешаю, — иронично ответил надевающий брюки Марат.

— Пускай валит, — Костя подвинул тетрадку ближе и взялся за ручку. — Хоть насовсем. Хамло.

— От тряпки слышу, — парировал Марат.

— Да не слушай ты его! — Виктор надавил «арыйцу» на плечи, не позволив встать. — Сам не понимает, что несет. Ну врежешь ты ему, и что? Стоит оно того, чтобы из института вылететь?

— Кто кому еще врежет, — буркнул рыжий, натягивая свитер.

— Трепло, — заклеймил его Костя и демонстративно продолжил конспектировать монографию.

Закончив со шкафом, Марат снял с крючка куртку и сунул ноги в ботинки:

— Когда собрание-то? — посмотрел на Витю. — Обсудить, как я не соответствую моральному облику педагога, или как там у вас, чинуш, принято?

— Не умеешь тихо по бабам ходить — не берись, — парировал Виктор.

— Ясно все с вами, — заявил рыжий. — Аривидерчи! — вышел из комнаты, не забыв как следует хлопнуть дверью.

Нужно как-то разгрузить атмосферу, а то неприятно.

— Победа! Пошел-таки наш ходок с пассией разбираться, — изобразил я радость и протянул ладонь Косте. — Дай «пять», напарник!

Блондин озадаченно посмотрел на мою руку, секунду погонял в голове новые вводные, и улыбнулся, хлопнув по моей ладони:

— Как мы его втроем, а?

Сориентировавшийся Витя дал мне «пять» без раздумий и с широкой улыбкой:

— Отличная работа! Горжусь вами, мужики!

Ага, ты у нас лидер, и нам твое «горжение» должно быть приятно.

В понедельник я, как обычно, проснулся в жуткую рань, чтобы встретить Юриного отца. Марат ночевать не пришел — полагаю, «кормится» у Екатерины, заодно рассказывая ей, насколько ему не повезло с соседями. Не хочу еще одно собрание комсомольское, но, если рыжий в своей половой жизни порядок не наведет, может и до собрания доиграться. Или в рыло получит — я-то сдержусь, а вот Костя может с собой и не совладать.

Выбросив эти мысли из головы — жизнь покажет — я оделся и вышел в морозную тьму. Тишину нарушает стук бидонов — Алексей приехал раньше, и теперь разливает молоко «по семнац». Копеечки сменили владельцев, а Юрин отец, как обычно, пожав мне руку, пожелал переместиться в кабину заведенного молоковоза. Я не против — здесь темно и холодно, а в кабине — светло и тепло.

— М-меня на в-вечернюю смену п-поставили, — сообщил Алексей. — В с-семь веч-чера теп-перь приезжать б-буду.

— А мне чуть ли не каждый день к турниру готовиться надо, в гостях у мастера спорта — вчера у него все воскресенье просидел.

Юрин отец попросил подробностей, я изложил, и Алексей справедливо заметил, что ему в целом все равно, подъезжать к общаге или на Урицкого, чтобы я на полчасика от Шиловых выскочил с ним повидаться. Схемка «по симнац», полагаю, временно упраздняется, придется тетю Клаву расстроить. О том же подумал и Алексей:

— Б-близко твой м-мастер живет?

— Рукой подать — на Урицкого, это от моста… — объяснил.

— Норма, — кивнул он. — С К-клавкой сам пог-говорю щас.

А нет, будет жить схемка, просто без меня уже.

— Письмо нап-писал? — спросил Алексей.

— Конечно — там вон, в банке, — указал я на лежащий за сиденьями мешок с посудой, который принес с собой.

— Т-т-телег-г-граммы, — слово далось Алексею с трудом. — Больше не отп-правляй, д-дорого, все равно ув-видимся.

— Думал, вы рады будете, — развел я руками.

— Мы и б-были, — ответил он. — Но п-подождали бы. И мать переп-п-пугалась, т-т-телег-г-граммы-то з-знаешь, когда ш-шлют?

— Когда что-то плохое случилось, — проявил я понимание и перевел тему на позитивную. — А мне сто рублей аж за победу Профком выделил. Ботинки вон купил, — показал Алексею ноги. — Чешские. Ношеные, из комиссионки, но носили аккуратно. Теплые.

— Ну-ка, — Алексей наклонился, нажал на носок пальцем, потрогал кожу. — Хорошие, — вынес вердикт. — Ск-колько?

— Четырнадцать рублей.

— Пов-везло.

— Повезло. А остальное у меня есть, деньги лежат пускай на всякий случай.

— П-правильно.

Здорово, когда между отцом и тем, кто притворяется его сыном, царит взаимопонимание — отяготившись гостинцами, я проводил до вахты Алексея, попрощался, и оставил их с тетей Клавой обсуждать молочный бизнес.

— Мож-жет еще кому над-до? В-васька, с-сосед, вторую к-корову куп-пил… — осталось за моей спиной желание Алексея немного масштабировать схемку.

Меня за то же самое ругал, но злиться не надо — он же не знает, что я не восемнадцатилетний лоб, а нормальный человек, который чувствует, где надо остановиться.

Ребята моих возвращений из кабины ЗИЛа ждут как праздника. Творог со сметаной и вареными яичками — на общий стол, кусок масла — в миску с водой, на бутерброды, а остальное масло Костя после занятий унесет на рынок.

На кухне, когда собралась вся бригада, Надя заявила:

— Все, записалась на сбор фольклора. Весной, после ледохода, уезжаем. Целый месяц! — взмахнув руками, она оперлась подбородком на ладони с грустным видом.

— Да ладно тебе, чего этот месяц? — подбодрила ее Ира. — Перед картошкой тоже не охота было, и ничего — закончилась картошка. Может и стипендию повышенную заработаешь, я слышала, ее всем, кто в экспедиции ездит, дают.

— И командировочные выдают, — добавил Витя, листая свежий номер «Учительской газеты». — О, напечатали! — обрадовался так, что перебил вещающий новостями из радио голос диктора.

— Что «напечатали»? — напряглась Ирина.

— А вот! — Витя свернул газету пополам, потом — еще раз, и положил получившуюся четверть на стол, подвинув вазочку с печеньем.

«Сила товарищества», — так называлась короткая колонка. Я пробежался глазами, спотыкаясь о «злоупотребление алкоголем», «Юрий С.», «Красноярский педагогический институт» и «Победил в межвузовском шахматном турнире среди перворазрядников».

— В смысле «исправился»? — возмутился я. — В смысле «на поруки взяли»? Это же вранье!

— Что значит «вранье»? — оскорбился Виктор. — Ты разве не исправился? — уцепился за главное.

— Я про «поруки», — ткнул я в нужную строчку.

— Неформально я ручался за тебя перед деканатом и Профкомом, — заявил Виктор.

— Зачем ты вообще эту гадость писал? — вздохнула Ира. — И так группа на виду все время! А Юра только выигрывать начал, только ярмо алкаша с себя снял, а ты раз — и напомнил, причем всей стране!

— Ты теперь звезда, Сомин! — со смехом подколола меня Люда.

— Напомнил, да не о том! — сложил руки на груди Виктор. — Юрин пример может помочь миллионам будущих педагогов, подверженных пьянству! Как комсомолец и член профкома я просто не мог не написать об этом!

Молодец так-то — настоящую публикацию в крупной газете уже на первом курсе себе в портфолио может добавить.

— Ладно, фиг с ним, — махнул я рукой на газету и принялся разворачивать «раковую шейку». — Исправился, как ни крути.

Ну сколько проживет замаскированная под новость агитка «равняйтесь на Сомина»? Неделю? Две? Месяц в худшем случае. Но немного обидно — Витя без спроса попользовал меня в качестве образцово-показательно исправившегося алкаша. Немного обидно, но иного от усача я и не ждал — все мы здесь для него ступеньки в личной карьере. Но полезный — «соточку»-то мне выбил, и еще, полагаю, немало хорошего выбить успеет.

— Сомин, Сомин, — обиженно буркнула всеми забытая Надя. — Один Сомин везде — и на стенгазете, и в газете, и в головах… Мир, вообще-то, вокруг одного Сомина не вертится!

— Мир, может, и не вертится, но леший из него получился отличный, — заметила Марина.

— Тьфу! — сымитировала Надя плевок, со звоном оттолкнула тарелку с недоеденной яичницей и покинула кухню.

Почти Маратовы слова повторила. Завидуют ребята, как и ожидалось — и мной, и отцом Юриным. Грустно и неприятно, но ничего не поделаешь — я в няньки будущим учителям не нанимался.