Позиция Сомина

Глава 16

За делами и трудами дни проносились с пугающей скоростью. Я конспектировал монографии, старался отвечать или хотя бы дополнять на семинарах, репетировал роль Лешего, и, конечно, играл в шахматы. Угрозы Витины в реальность не воплотились — я как чувствовал себя в безопасности, так и продолжил. В коридорах института на меня порой косились математики, но попыток прессануть не предпринимали.

Общажная диета благодаря стипендии и наладившимся поставкам от родителей (не у всех папа-шофер по понедельникам приезжать может) разнообразилась, позволив почаще кушать вместо картошки другие гарниры, супы и прочее. Особенно хорошо было в неделю после приезда Витиной мамы — она нам колбас и сыров привезла. И до Андреича-мясника я все-таки добрался — один сходил, без ребят, зайдя в ряды с другого краю. Выиграл у него в шахматы перманентную скидку формата «как своему». Приятно, но не более — даже со скидкой никаких стипендий на мясо с рынка не напасешься. Можно и в магазине покупать, там не то, чтобы сильно хуже. Цена приятней, но и она для нас кусается. Зато масла теперь Юрин отец привозит столько, что я не только по новой подмазал нужных мне людей, но и прямо с утра по понедельникам успеваю отнести лишнее на рынок, через того же Андреича и его знакомого продавца наладив сбыт через рынок. За деньгами прихожу, когда позволяет нагрузка, но с Алексеем не делюсь — он все равно не возьмет, только поругаемся еще раз.

С каждым днем становилось холоднее, в середине октября выпал снег. Растаяв через пару дней, выпал снова. Затем цикл повторился еще пару раз, и к концу октября земля покрылась тонким белым слоем, которому суждено пролежать до весны. Травмпункты города весь «погодно-переходный период» были переполнены, и только из нашего института ноги вывихнуло или сломало не меньше десятка человек. Не повезло — сессия на носу.

Ох, сессия! Давит она на плечи студентов, нагоняет тишины в коридоры и общаги, и отгоняется только многочасовым скрипом ручек или монотонной зубрежкой. Я был очень благодарен хорошей Юриной памяти, потому что совсем не уверен, что старых моих возможностей хватило бы тянуть учебу. Одних только стихотворений к зачетам десятка три выучить нужно, и при этом оставить местечко на нормальную подготовку к нормальным предметам! Библиотеки трещат по швам, каждая книжка окружена не меньше, чем десятком студентов (для некоторых умение хорошо читать вверх ногами отдельный повод для гордости), и даже в столовой вместо разговоров чаще слышны шелест страниц и тот же скрип ручек.

Другие вроде бы спать пока успевают, а я уже на грани хронического недосыпа. Гордеев лютует, держит в секции до ночи, а я по возвращении домой из нее хоть что-то успеть по учебе пытаюсь. Выходные с библиотечными днями не спасают — на них мы с ребятами осваиваем новый материал и готовимся к ближайшим семинарам, а дома я нагоняю хвосты. Света белого с таким графиком не вижу, но успокаиваю себя тем, что все равно делать особо больше нечего — ни интернета, ни хотя бы телевизора. А Марина еще и дополнительную репетицию накинула — в понедельник.

«Донорские» конспекты за авторством целых трех человек: Костины (у него из нашей комнаты лучший баланс «скорость-почерк»), Димины (у перворазрядника почерк так себе, но его конспекты уже тремя поколениями филологов проверены) и Ирины. «Жонглирую» всеми тремя, выбирая и компилируя кусочки. На выходе — создающий иллюзию уникальности конспект, до которого не докопаешься.

Не только снега с «минуса» за окном с каждым днем прибавлялось — росла и моя адаптация к новой жизни. Меньше нервотрепки, меньше страха спалиться, больше умения быть прямо здесь и сейчас без лишних размышлений и, как следствие, больше удовольствия от процесса даже там, где это кажется невозможным. Конспекты, например — сидишь, ноги затекли, пальцы ручку сжимать устали, но спина-то не болит! Это же просто сказка! А еще у меня лучшая осанка на потоке.

Календарь худел листочками, стал совсем тоненьким, и словно в противовес этому и снегам за окном огромная страна украшала себя в красный, готовясь к годовщине Октябрьской революции. За делами и радостями как-то даже не заметил, что наша стенгазета почти готова, и я даже написал для нее небольшую колонку на тему «Мой любимый дебют». Осталась самая малость — сфотографироваться на турнире, желательно — пожимая руку настоящему мастеру спорта.

Утром второго ноября, в воскресенье, ребята предлагали меня проводить, но я отказался и пришел на пункт сбора перед институтом раньше всех. Двери института были закрыты, пришлось минут пятнадцать согреваться прогулкой и жалеть о том, что забыл в общаге рукавицы — самодельные, Юрина мама связала.

Первым, в шапке с помпоном и в черном пальто, прибыл Федя, на машине марки «Москвич», которая, высадив его, тут же уехала.

— Привет! — протянул я ему руку.

— Доброе утро, — поздоровался он.

— Батя привез? — кивнул я на удаляющуюся машину.

— Не, знакомый, — ушел от ответа Федор.

Водитель отцовский значит. Стесняется мальчик из хорошей семьи.

— Готов? — спросил он меня.

— Готов, — честно ответил я. — А ты? Бледный какой-то и вон, руки трясутся.

Федя спрятал руки в карманы:

— Отравился вчера. Почти прошло уже. Я всегда к шахматам готов.

Дальше прибыл Дима — на трамвае, покинув его на остановке перед институтом. Помахав нам издалека, он подошел и показал похвальное душевное состояние:

— Ну че, педагоги, покажем уровень?

Я дал Феде время ответить — ему психическая накачка сейчас больше, чем мне нужна.

— Покажем!

— Всех порвем, — вставил свои пять копеек.

Дима подошел, мы пожали руки, и я достал из портфеля старенькую коричневую тетрадку на 96 листов:

— Возвращаю. Спасибо. Еще два на очереди.

— Рад помочь брату-филологу, — с улыбкой убрал свой конспект Дима в портфель.

Федя проводил тетрадку взглядом как старого знакомого — тоже Диминым наследием успел попользоваться.

— Ты не унывай, — решил утешить меня перворазрядник. — Первый курс специально так сделан, чтобы слабых отсеять. Дальше конспектировать меньше гораздо придется.

— Там старославянский, — поежился я, предвкушая второй семестр.

Старшекурсники заржали, а на обочине перед институтом остановилась «Чайка», с заднего сиденья которой выбрались обе наши участницы женской части турнира — Света и Вероника. Полный комплект золотой молодежи собран.

Поздоровались — Вероника приветлива ко всем, кроме меня. Лучше бы про турнир думала. Света, не теряя времени, достала из сумочки тетрадку, открыла и сунула нам с Димой под нос:

— Схемку для миттельшпиля придумала, вот здесь узкое место…

Схемка оказалась интересной, и к моменту, когда мы с перворазрядником помогли с заминкой…

— Я то же самое говорила! — обиженно заметила Вероника.

…На обочине перед институтом остановился бело-красный микроавтобус, из которого выбрался Гордеев. Возможности изнутри оценить «РАФ-977» я обрадовался больше, чем окончанию ожидания — Иван Сергеевич, увидев нашу троицу, даже подходить не стал, а махнул рукой и залез обратно на пассажирское место в кабину.

— О, красота! — обрадовался Дима.

— В прошлом году спецтранспорт хуже был, — согласился с ним Федя.

— Из-за тебя поди, — обвинил меня перворазрядник.

— Просто Гордеев простыл, не хочет на развалюхе ехать, — ответил за меня Федя.

Простыл, да — на двух финальных тренировках, вчера и позавчера, чихал и шумно сморкался в платочек. Безответственно так-то — а если бы заразил нас перед турниром? Забираясь в салон, мы не забыли поздороваться:

— Здравствуйте.

— Доброе утро.

— Доброе утро.

— Здравствуйте, Иван Сергеич, — проявила повышенную вежливость Вероника.

— Драсьте, — сэкономил речь на правах «аксакала» Дима.

Водитель ответил кивком, Гордеев — «угу». Судя по коже на сиденьях и прочему, микроавтобус почти новенький, но в нем уже страшно воняет выхлопом. Мы расселись, водитель тронулся. Мне кажется, или в салоне холодно, несмотря на пышущую в ноги жаром печку? На улице-то минус пять всего, как на этом зимой ездить? Ох, автопром наш. А мне, когда большим и важным стану, на чем ездить? Ладно, об этом сейчас лучше не думать.

— Как настроение, бойцы? — спросил нас Гордеев.

Мы ответили единственно возможным образом.

— Молодцы! Так держать! — поощрил он нас, обернувшись, и заметил неладное. — Федор, ты чего такой бледный?

— Отравился вчера, Иван Сергеевич, — выдал он ту же легенду. — Прошло почти, играть могу и хочу!

— Молодец, — не стал до него допытываться Гордеев.

Ехать всего-ничего — от института по почти пустому проспекту Мира, потом — поворот на Коммунальный мост, а в его середине мы свернули на съезд, остановившись у стадиона Ленинского Комсомола. В мои времена его для простоты называли «Локомотив».

Стадион — огромен, вполне достоин высшего уровня спортивных мероприятий. На парковке куча (в советском понимании — десятка три всего) автобусов, микроавтобусов и служебных легковушек — большое событие, много участников.

Над входом в стадион — транспарант «Межвузовский городской шахматный турнир». Внутри, вместо арок металлодетекторов и «шмона» — столики, за стеной над которыми висел ватман «регистрация участников». На меня накатило волнение, и шахматы здесь не при чем — просто близится момент, которого я совсем не хочу. Ладно, это потом, а сейчас нужно предъявить мужику-регистратору свою книжку спортсмена и студенческий билет.

Зажав губами папиросу, он проверил документы и подвинул ко мне тетрадку. Ручка на веревочке — в наличии, поэтому я благополучно расписался. Дальше — гардероб, а за ним, через парочку служебных коридоров, просторный зал, уставленный столами и наполненный людьми. Взрослые курят и здесь. Я с вечным табачным дымом смирился, но легких по-прежнему жалко. Куда Партия вообще смотрит? Здоровье нации подрывается в космических масштабах!

На стене — большая доска с нарисованной мелом таблицей. Заголовок — «Первый разряд», под ним длинный список имен. Двадцать два человека всего, думал больше будет.

— В прошлом году восемнадцать было, — заметил доску и Дима.

Мы здесь вдвоем — Федю Гордеев повел в зал второразрядников, а для дам — отдельный зал для всех разрядов. Иван Сергеевич хороший педагог, и поэтому будет бегать по всем троим площадкам. Система — «швейцарская», с набором очков. На столах — таблички с номерами, часы и доски с заранее расставленными фигурами. Зрители подразумеваются только специальные — тренеры, другие педагоги из сопровождения и отыгравшие свое участники. Судейский стол — перед доской, за ним — трое незнакомых мужиков, которые о чем-то негромко разговаривают и копаются в бумагах. Над доской — часы, без трех минут восемь. Начало — в 8.15.

— Пошли вон тем в голову залезть попробуем, — предложил я Диме, указав на сидящую на подоконнике троицу.

Третий-четвертый курс, один — курит в приоткрытую форточку.

Перворазрядник ухмыльнулся:

— А если они — к нам?

— А к нам-то за что? — закончил я адаптированный перевод, и мы посмеялись.

— С папиросой — Колька Белов, — представил курильщика Дима. — Сильный, я ему в прошлом году проиграл. Не хочу к нему в голову лезть с этой позиции.

— Лучше потом, когда выиграешь, — кивнул я. — Кого еще из сильных знаешь?

К этому моменту мы нашли тихое место у стеночки, и Дима указал на противоположный угол, где к стене привалился закрывший глаза тощий и высокий парень в очках и с чуть более длинными, чем положено, волосами.

— Игорь Слюньков. С ним у нас ничья была в прошлом году, но у Белова он выиграл.

Побаивается прошлого главного соперника Дмитрий, и фразы неосознанно строит так, чтобы ослабить Белова в своих глазах. Не буду мешать.

— Антон Майер, немец, — указал на сидящего на стуле рядом с окошком и листающего тетрадку с шахматными схемами светло-русого, сутулого паренька.

Этот в «арыйцы» не годится — страшноват.

— Я его выиграл в прошлом году, а он Белова и Слюнькова обыграл, — добавил важное для себя Дима. — Остальные… — он развел руками. — Перворазрядники как перворазрядники. И Ясенева нет — он в прошлом году в КМСы перебрался, с ними теперь играет.

— Понятно, — решил я. — Пойду все-таки в голову Белову залезть попробую.

— Я с тобой тогда.

— Не, тебе нельзя, — покачал я головой. — Ты лучше думай о том моменте, когда его выиграешь, — оставив совет, я направился к курильщику.

Прошел мимо столов, обогнул сидящего на стуле немца, разминулся в проходе с незнакомым мужиком, который проверял часы на столах, и добрался до цели.

— Здорова, мужики! — поприветствовал троицу. — А ты Белов, да? — улыбнулся обернувшемуся курильщику.

— Чего тебе? — недружелюбно буркнул он.

— Уважение выразить сильному сопернику, — улыбнулся я шире. — Игры твои с тренером разбирали, ну ты и мастер конями ходить! Я специально под тебя готовился, по областным прошлогодним. Надеюсь, ты чего-нибудь интересного за год приготовил.

Докурив «примину», Белов сунул окурок в литровую, наполовину наполненную водой банку на подоконнике:

— А ты кто вообще?

— Юра, филолог-первокурсник, — не стал скрывать я. — Тренер говорит — могу за этот турнир до КМСа дорасти, потенциал большой. Я у него выигрываю стабильно, а он — КМС.

— У тренеров все выигрывают, — заявил паренек слева.

— Спасибо на добром слове, Юра, — заявил Белов. — После турнира, если захочешь — подходи, а сейчас не мешай, пожалуйста, к турниру готовиться.

— Не вопрос, — кивнул я. — Удачи! — махнул рукой и вернулся к Диме.

— Ну че, залез?

— Как будто залез, — улыбнулся я. — Смотри — вторую подряд закуривает, а прилипалы его что-то нашептывают. Не надо семи пядей во лбу быть, чтобы понять — нашептывают, что не надо бояться специально «под Белова» готовившегося первокурсника с потенциалом КМСа.

— И делают только хуже, — хохотнул Дмитрий. — Хорошо наврал.

— Старался, — скромно потупился я.

Посмеялись, и я спросил:

— Перерыв первый примерно через сколько?

— В час в прошлом году был. Длинный, обеденный, а так — после каждого тура пятнадцатиминутка. А че? Не завтракал?

— Родители заглянуть обещали, — ответил я. — И одногруппники.

Последним я рад, а родителям… К Алексею-то привык, а к Юриной маме даже не близко. Хорошо, что длинный перерыв «съест» обед, а за пятнадцатиминутки нормально не пообщаешься — еще же место сменить надо и фигуры расставить.

— Мои тоже придут, — не без смущения поведал Дима. — Давай познакомлю? — на его лице мелькнуло озарение. — А лучше давай познакомлю и в гости тебя приглашу, в шахматы играть?

— Круто! — оценил я перспективу поиграть в тишине, без табачного дыма и с регулярной подкормкой силами Диминой мамы.

— Надо было раньше позвать, — пожалел он. — Столько партий бы сыграть успели, — вздохнул.

— А я все равно мало когда могу, — признался я. — Секция, самодеятельность, конспекты, еще стирать и жрать варить надо. И убираться.

— Точно, ты же в общежитии живешь, — кивнул Дмитрий. — По воскресеньям?

— По воскресеньям отлично, — не без укола совести пожертвовал я великую долю остатков своего свободного времени.

Да сдам я сессию, отстань!

Стрелки часов неторопливо двигались, в зале прибавилось народу, судьи успели расписать на доске пары — мой первый соперник носит фамилию Ежов. Имеются приписки о цвете — жеребьевку провели заранее. Две первые партии буду играть черными.

Через минуту после формального начала главный судья, неожиданно молодой, лет тридцати, но успевший обрести залысины на лбу, мужик в очках, постучал карандашом по графину с водой:

— Товарищи участники, прошу внимания!

Шум в зале моментально стих.

— Межвузовский городской шахматный турнир объявляется открытым. Турнир проводится по швейцарской системе в семь туров. Контроль времени — два часа на сорок ходов каждому участнику. После сорокового хода партия доигрывается без добавления времени.

Судья перевел дух и дал отмашку:

— Первый тур. Просьба занять места согласно жеребьевке. Черные запускают часы.

Конец его речи утонул в топоте и скрипе стульев — народ ломанулся занимать места так, словно в институтскую столовку завезли пирожные.