Позиция Сомина

Глава 12

Открыв глаза, я машинально протянул руку к будильнику, но не донес — незачем, воскресенье. Солнышко за окном успело встать, на подоконнике снаружи сидела пара жирных голубей, в комнате — никого. Половина девятого, и я отлично выспался после вчерашнего дня — возвращаться домой после многочасовых заруб в шахматы уже привычно. Формально — внутренний турнир, по факту — уже подготовка к турниру межвузовскому. Второ- и третьеразрядники временно разжалованы в зрители вокруг нашего с Димой стола. Шесть партий. Три мои победы, две ничьи, и одно мое поражение — «старожил» смог утопить меня в маневрах. Растет, но расту и я.

Но это — потом, а в начале секции Гордеев быстро прогнал нас по турнирной сетке. На турнире присутствовала пара мужиков из Красноярского спорткомитета — это позволило присудить мне первый разряд и запустить процедуру оформления документов. Жду.

Поднявшись с кровати, я сделал гимнастику и сходил умыться. Вчера был поход в общественную баню, который я пропустил из-за шахмат. Ничего — в институте, в раздевалке спортзала, душ есть, и заранее готовый к задержке до темноты я помылся там, заодно «пробив» через Гордеева возможность делать так почаще. Не знаю, как выкручивается народ, но мне себя мокрым полотенцем протирать и голову в раковине мыть надоело — я привык ходить в душ каждый день.

Одеваясь, я поежился — надо бы за учебу засесть, потому что пока я в шахматы играю, нагрузка копится — потом поморщился и волевым решением выбрал лень: неужели я не заслужил нормального выходного? Это — не безделие, это — восстановление внутренних сил перед неделей, когда я плотно засяду за учебу! Точно засяду — прямо с понедельника! Встряхнувшись, я отправился на кухню завтракать в отличном расположении духа.

— Утро! — поприветствовал я сидящую за столом и что-то записывающую в тетрадку Иру и чистящую картошку Люду у раковины.

— Утро, — первой отозвалась вторая.

— Привет, — поздоровалась староста.

Я подошел к нашему шкафу, открыл дверцу, увидел на пустой полке бумажку с Витиным почерком: «закрома пусты», и вспомнил, что сегодня моя очередь покупать хлеб. Мелочь на него в комнате, в банке из-под тушонки — скидываемся поровну, и Костя по этому поводу комплексует: съедает-то больше всех, и от этого в первых рядах вписывается в любую околокухонную работу. Честный.

Так, чем бы позавтракать…

— Если хорошо попросишь, могу и на тебя пожарить, — дружелюбно предложила Люда.

— Зажрался я, картошка не лезет, — честно признался я. — Вон, кашки рисовой себе сварю. Если хорошо попросишь, могу и тебя угостить.

Посмеялись, я налил в кастрюльку воды, поставил на огонь и спросил:

— Как дела, девчат?

— Пока не пьешь — хорошо, — не отрываясь от записей подколола Ира.

Посмеялись еще.

— А у тебя? — спросил я Люду.

Девушка опасливо ссыпала картошку в оглушительно зашкворчавшую сковороду, разравняла, накрыла крышкой и направилась к столу, вытирая руки о передник с подсолнухами:

— А я сплю хорошо.

— О как, — удивился я.

— Да-да, — подтвердила она, опустившись на табуретку. — У нас напротив, в деревне, в Миндерле, козлы жив… — споткнулась об укоризненный взгляд Иры, пожевала губами и исправилась. — Тунеядцы и алкоголики живут. На баяне каждую ночь играют или орут — спать невозможно. Отец с братом все кулаки им об рожи сбили, а тем хоть бы хны.

— Послал же Бог соседей, — хохотнул я, засыпая отмеренную граненым стаканом крупу. — Сочувствую, честно — когда сосед плохой, это страшно. От него же никуда не денешься.

— Вот-вот! — горячо поддержала Люда.

— А у нас двор очень хороший был, — закрыла тетрадку и отпила чаю из эмалированной кружки Ира. — Обе высотки — одна деревня расселенная. По вечерам собирались, в гости друг к дружке ходили, — улыбнулась. — Бабе с дедом там квартиру дали. По огороду тосковали — ужас, — улыбка стала шире. — А воде горячей как дети радовались. Потом маме с папой квартиру дали, и мы переехали. Точно! — открыла тетрадь на середине и аккуратно разогнула скобки. — Надо им письмо написать, — вынула пару листов.

Ночь, красный свет стоп-сигналов и полутемный силуэт маленькой женщины с тяжелой кастрюлей, ее тревожное: «Поладил с ребятами?».

— Точно! — повторил я за Ирой и пошел в комнату.

Людино «Чего „точно“?» разбилось о принесенные мной чистую тетрадку и ручку. С отцом Юриным каждую неделю буду видеться, а с мамой… Так-то недалеко тут, если Алексей велит, придется ехать. Но буду изо всех сил цепляться за учебу и шахматы, и это — правда: до ночи в секции сижу. Не смогу. Пока — точно не смогу «с ночевкой домой» съездить.

Помешав кашу, я сел за стол, вынул лист, и, подложив под него тетрадь, порадовался, что Юрин прекрасный почерк достался мне в наследство.

— Кому пишешь? — спросила любопытная Люда.

— Маме, — ответил я. — Хорошо, что много всякого хорошего случиться успело, есть о чем писать.

— Маменькин сынок что ли? — ощерилась девушка.

— Чем лучше мама знает, насколько у меня все хорошо, тем меньше она переживает. А если переживать будет сильно — приедет, — объяснил я.

— Какой цинизм! — восхитилась Люда. — Ир, ты слышала?

— Не мешай человеку родителей любить, — посоветовала та.

Пока каша готовилась и поедалась, я успел изложить все хорошее, что со мной случилось, на четырех листах. Рассказал про соседей, про шахматный кружок, про получение первого разряда. Написал про учителей, про горы конспектов, про преподавателей и Гордеева. Не забыл упомянуть, что хорошо кушаю.

Помыв за собой, я вернулся в комнату и положил письмо на дно маленькой тарелки в стопке посуды, которую с банками и мешками нужно отправить в колхоз. Вещи для стирки больше слать не буду — не думаю, что у Анны Петровны есть машинка. Но это все — завтра, а сейчас — выходной! Прогуляюсь.

— Доброе утро, теть Клав!

— Вот это ты дрыхнуть, Сомин, — покосилась вахтерша на часы.

Надоело «не пей».

Бледное солнышко почти не давало тепла, на выходе из арки порыв ветра бросил мне в лицо горсть пыли. Но настроение все равно отличное — выходной! Точно так же, судя по всему, думали улыбающиеся друг другу и миру встречные.

Под обрывки чужих разговоров и смеха я прошелся до перекрестка, и ноги сами понесли меня к театру Пушкина. Ребячество, но хочется похвастать перед мужиками первым разрядом. У Детского мира — хуже, чем в прошлый раз, поэтому сквер оккупирован детьми и взрослыми. За столом — двое малышей рисуют карандашами. Испытав легкое разочарование, я аккуратно обогнул играющих в «классики» девочек и покинул сквер. Чем вообще в СССР кроме шахмат и учебы занимаются? Пойду Енисей посмотрю.

Миновав улицу Маркса, я прошел мимо громко играющей Магомаевым из распахнутой двери рюмочной, гастронома без очереди, парикмахерской, ремонта обуви, и успел увидеть одну скорую и две милицейские машины. Чем-то люди все-таки занимаются: делами, одному мне никуда не надо. Ладно, вечером за конспекты сяду, но сейчас — выходной!

Из «Магазина готового платья», по диагонали через дорогу от меня, на крыльцо вышла девушка в длинном темно-синем плаще и в широкой шляпке. Спустившись, она с сумочкой на одной руке и с перевязанным бечевкой бумажным свертком в другой перешла дорогу, и мы с ней узнали друг дружку — Татьяна.

Девушка выглядела отлично — подпоясанный плащ отлично сочетался с шарфом и шляпкой. На ногах — высокие, матово блестящие на солнце сапоги.

— Привет.

Тряхнув золотыми кольцами в ушах, она сделала вид, что только что меня вспомнила:

— Привет. Ты же шахматист, да?

— Он, — подтвердил я. — Помочь? — протянул руку к свертку. — Но только если тебе тоже туда, — указал другой в сторону Енисея.

Фыркнув, Таня окинула меня взглядом, со снисходительным выражением лица вручила мне сверток — легкий — и мы направились к Енисею.

— Меня Юра зовут, — формально представился я.

— Татьяна, — ответила она. — Зачем на картошке-то пил?

— Да уже и не важно, — пожал я плечами. — Смотри как интересно новости работают. Сначала берем: «первокурсник-колхозник напился на сельхозработах». Теперь — второе: «перспективный шахматист-перворазрядник выпил на сельхозработах».

— По мне — что там алкаш, что здесь, — рассмеялась Таня. — Не хочешь говорить — не говори, — разрешила она. — Не бригада у вас получается, а маятник.

— Шатает знатно, — улыбнулся я. — Но ребята не при чем — всё в меня упирается. А я дальше — только наверх, к академическим и шахматным успехам.

— У меня бы ты по струнке ходил, — мечтательно заявила она.

— Не думаю, — пожал я плечами. — Мы только что случайно встретились, а ты уже со мной идешь туда, куда не собиралась.

Таня остановилась, ее лицо залилось краской:

— Нахал!

Заклеймив меня, она отобрала сверток и попыталась уйти в противоположном направлении.

— Да шучу я! — соврал я ей в спину. — Зачем тебе за мной переться, куда тебе не надо?

Танина гордость восстановилась, она развернулась, победно усмехнулась и вернула мне сверток, заодно навесив на меня свою сумочку.

— Импорт? — покачал я последним.

— А похожа?

— Похожа, — признал я.

— Чешская, — ответила Таня. — Мама в командировку ездила, в Москву, привезла мне на день рождения.

— А ты сама туда ездила? — сменил я тему.

— Раза три, — небрежно ответила она. — Мне больше в Крыму понравилось.

— Ну еще бы, — не удивился я. — Это же курорт, там море с пальмами. А Москва — такой же город, как наш, только побольше.

— А ты был? — ревниво спросила Таня.

Был, но это, наверное, не считается:

— Не, ни там, ни там.

Фыркнув, она спросила:

— А зачем говоришь тогда, раз не был и не знаешь?

— «Быть» и «знать» разные вещи, — покачал я пальцем. — Мы, шахматисты, «побывать» не всегда стремимся — мы еще за пяток ходов знаем, на какой позиции нам придется туго.

Улица под ногами пошла на спуск, вдалеке блеснула серая тонкая полоска реки.

— Неделю в секцию походил, а заважничал, будто уже гроссмейстер, — ухмыльнулась Таня.

— А че, не похож? — хмыкнул я.

— С бровью своей даже на человека не похож, — заявила она.

— Бровь трогать нельзя, меня с ней в телевизоре после турнира межвузовского показать должны, а то в деревне родня не узнает.

— А тебя покажут? — удивилась Татьяна.

— Так всех покажут, — удивился я в ответ. — Все такие турниры показывают. Не по Центральному, но по местному точно.

— Когда «всех» — это не интересно, — отмахнулась она.

— Звучишь как единственный ребенок у твоих мамы и папы, — заметил я.

— Единственная и есть, — спокойно ответила она.

— Ну и зачем тебе должность старосты? — спросил я. — Проблем — куча, привилегий — никаких.

— А с чего ты решил, что она мне нужна? — хмыкнула Таня. — Так — Иру в форме поддерживаю. Для всех нас стараюсь, между прочим.

— Понял. Извини — неправильно оценил обстановку. Смотри какая красота! — развел руками вдоль покрытой асфальтом набережной. — А вон там — ЗАГС, — указал на первый этаж высотки. — Пошли?

Заржав, Таня отобрала у меня сверток и сумочку:

— Нет уж, в ЗАГС давай как-нибудь сам, а мне домой пора. Пока, шахматист! — махнув свертком, направилась вдоль набережной к Коммунальному мосту, обернувшись через пару шагов. — Попроси у оператора крупным планом тебя показать, такую бровь всей стране показать нужно!

Я хохотнул, Таня отвернулась и пошла, больше не оглядываясь.

Принцесса.

— Я прямо возмущен, — делился я с мужиками-шахматистами болью. — Пятнадцать копеек этому хмырю заплатил. «Бабушка печет», — передразнил. — А то я не знаю, как бабушки пекут! В этом чебуреке вместо мяса один тонкий намек! Да я бы батон белого за эти деньги купил, и еще на сахар бы осталось!

Вечерело, у дверей «Детского мира» стало пусто, люди разошлись по домам, проводить семейный вечер перед рабочей неделей. В сквере полутьма, но на «шахматный уголок» светит фонарь. В сквер я пришел часа полтора назад, обнаружив там полный комплекс «своих» и парочку незнакомых мужиков. Услышав про разряд, шахматисты сперва попросили «корочку», а потом, узнав, что ее пока нет, устроили мне проверку серией блиц-партий. Выдержал проверку, о шахматах уже поговорили, а теперь коренные красноярцы расспрашивают меня о впечатлениях после переезда.

— А такой толстощекий торгаш был, — вздохнул я.

— Так все мясо сжирает, вот и толстощекий, — гоготнул «куртка».

— Это Филимонов вроде, — предположил Андрей Вадимович. — Кучерявый?

— Кучерявый, — подтвердил я. — Почти напротив парка Центрального сидел, на набережной.

— Он, — кивнул Михалыч. — Давно там сидит.

— А чего не гоняют? — спросил я. — Это ж чистый мелкобуржуазный элемент.

— Это он по-нашему «элемент», — хохотнул «куртка». — А в глазах государственных органов — работник какого-нибудь райпищеторга. Все понимают, что он сам по себе, но по бумажкам… — развел руками.

— Понимаю, — ответил я. — Пищеторгу — план, кому надо — мясо с деньгами. Полагаю, проще у этого Филимонова чебуреки больше не покупать, чем с жалобами бегать.

— Правильно полагаешь, — хмыкнул Михалыч. — Сам-то на улице не ем почти. Мужики, надо подсказать молодежи, где у нас здесь хорошо.

— На луке-то с тестом далеко не уйдет перворазрядник наш, — хохотнув, кивнул Андрей Вадимович. — Вон там, — указал рукой на стену театра. — Через пару кварталов Дом Быта будет. В него не ходи — там тоже махинаторы промышляют. Дальше пройдешь, через дорогу, и уткнешься в пельменную номер четыре. В нее ходить можешь смело, и ребят с чистой совестью приводить.

— Хлеб — на Ленина лучше, как раз около общежития твоего гастроном. Да и вообще там честно, и очереди не большие, — посоветовал «куртка».

— На Каче, у рынка Центрального, если вправо от главного здания пройтись, ближе к мосту, пирожки хорошие Авдотья Семеновна продает, — подключился Герман Ильич. — В платке пуховом обычно, на ящике перевернутом сидит. Да она одна там такая, не пропустишь. Или у торгашей спроси.

— Кстати о торгашах, — оживился «куртка». — Мясо если нужно будет, ты к мясным рядам подойди, попроси тебе лоток Андреича указать. Ему скажешь, что от меня, он тебе честно отрубит чего попросишь. У других не бери — одни кости да жилы.

Сергеем Владимировичем «куртку» зовут.

— Не надо мне ничего отрубать, — поежился я.

Мужики шутку поняли и засмеялись.

— Стричься только к Вале ходи, туда вон, — указал Михалыч на «Детский мир». — Во дворах, там других парикмахерских нет. Скажешь, что от меня — сразу не примут, но хотя бы на тот же месяц в очередь запишут.

— Обувку ко мне чинить приходи, — улыбнулся Аркадий Петрович. — Вон там, в подвальчике рядом с аптекой, — тоже указал на стену театра. — Дороже других беру, — покачал на меня пальцем. — Но чиню как себе.

— Смотри, сейчас тоже «мелкобуржуазным элементом» окрестит, — предупредил его Михалыч.

Посмеялись, и я на всякий случай проявил понимание:

— Качество всегда дороже халтуры стоит.

— А невнимательность — еще дороже, — хохотнул сапожник. — Это ж надо, у Филимонова чебурек купить!

Посмеялись еще — крыть нечем.

— От незнания — это ошибка, но не оплошность, — заметил Андрей Вадимович. — Но ежели второй раз чебурек Филимоновский купишь — уже хождение по граблям получится.

— Нафиг, больше без проверки и советов ничего покупать не буду, — пообещал я. — Не зря мама с батей говорили, что в городе прохиндеев много.

— Ох много! — хохотнул «куртка». — Но ты товарищей держись, и все у тебя хорошо будет.

— Буду, — кивнул я. — Спасибо, товарищи — и за игры, и за советы. Пойду, а то хлеба еще купить успеть нужно.

— Думаешь, остался еще? — ухмыльнулся Герман Ильич.

— Не пугай молодого, — хохотнул Михалыч. — Всегда остается, — успокоил меня. — Беги давай, десять минут до закрытия.

— До свидания! — махнув рукой, я и в самом деле побежал.

Товарищи-то надеются.