Позиция Сомина

Глава 20

Удивительно, насколько победа в турнире меняет отношение окружающих. Бригада и без того очень хорошо ко мне относилась, но в рамках добрососедства. Теперь я стал гордостью и активом — ее, группы, потока, филфака и института в целом. Теперь я не просто колхозник Юра, который ярмо алкаша последовательно с себя смывает, а шахматист. Это меняет все — колоссальная, начавшая выстраиваться еще до революции шахматная система СССР пользуется огромным уважением, и теперь часть этого уважения достается мне.

Подарок вахтерши и буйный восторг соседей во время вчерашней, затянувшейся аж до одиннадцати (небывало поздно!) часов пирушки — это только первое проявление. Дальше были улыбка институтской вахтерши (ух, редкость!), обилие поздравляющих меня незнакомцев в коридорах, а на первой лекции — введение в профессию — Николай Иванович перед началом попросил меня встать, поздравил с победой от лица института, а потом мне коллективно похлопал весь поток. Приятно, но еще приятнее были заинтересованные взгляды по-новому увидевших меня девушек. В том числе — Татьяны, которая сразу же отвернулась, как только я на нее посмотрел.

Дальше моя слава дала о себе знать на семинаре, когда я дополнил ответ Людмилы, а преподаватель воздал мне за это как за полноценный отличный ответ. Полагаю, частично это и есть Димино «если не филонить» — шахматисту достаточно делать вне шахматной доски хоть что-то, и это оценят по высшему уровню. Удобно, но конспекты писать и немножко зубрить предметы все равно придется. По крайней мере до ближайшего турнира, городского, который случится в начале декабря — на нем я рискую получить разряд КМСа, и мне очень интересно, насколько сильно «не филонить» можно при его наличии. А если мастер спорта? Ух-х — дух от перспектив захватывает!

Мастер спорта — это уже не разряд, а звание. К нему прилагается большой пакет социальных льгот, а главное — выплаты, типа зарплата, что бы человек от своего спорта не отвлекался на пустяки вроде отсутствия средств к существованию. Но не будем заглядывать настолько вперед — сначала нужно подтвердить свой кандидатский балл вторым.

В буфете со стороны поварих ничего не изменилось — давно дружим, суп и компот погуще, котлетка посимпатичнее — но изменилось отношение ребят.

— Пропустим шахматиста вперед, товарищи!

— Давай к нам за стол, шахматист!

Удобно настолько, что я даже отказался, и стоически отстоял очередь — скромнее нужно быть, это окружающим очень нравится.

— Ешь быстрее, нам с тобой в Профком забежать успеть нужно, — поторопил меня Витя, когда мы заняли освободившийся стол, и сам принялся уплетать борщ на максимальной скорости.

— Зачем? — спросил я, но ускорился.

Если в СССР имеющее хоть какую-то должность лицо говорит «надо», лучше не превращать это в «тебе надо, ты и делай». До определенной грани, конечно — себе во вред что-то делать я согласен только под угрозой больших санкций. Надеюсь, не придется.

— Узнаешь, — загадочно пробулькал через полный рот борща усатый.

Рожа при этом довольная, значит проблем не будет. Рабочая гипотеза — хочет похвастать другом-победителем перед коллегами, а как на самом деле — скоро узнаем.

Профком находится на том же этаже и в том же крыле, что и деканат. Здесь же — комсомольский штаб во главе с Зубовым. Удобно — все три контура власти в одном коридоре. Дверь Профкома — вторая слева, напротив входа в деканат. Виктор стучать не стал, и мы с ним вошли.

У окна — собранные в удобный для собраний прямоугольник столы. Перед ним, у стены справа от входа — закуток секретаря, худого бледного очкарика лет тридцати, который на нас не обращает внимания, а самозабвенно тарахтит печатной машинкой. Слева — дверь в кулуары, и именно в нее мы с Витей дальше и вошли.

Кабинеты начальства почти всегда одинаковы — стол с «ножкой» из пары других столов, портреты Брежнева и Ленина как символ наличия в кабинете власти, и конечно же трехлитровка на подоконнике, в коричневой воде которой плавают окурки. К табачной вони я уже привык, но в глубине души все равно возмущаюсь таким пренебрежением к здоровью.

За столом, в кресле, спиной к окну, сидел секретарь профкома, Михаил Степанович Лебедев, которого я видел на том неприятном комсомольском собрании. У «ножки» пара старшекурсников с блокнотами, видимо получали у начальства целеуказания.

— А, привел! — оживился Лебедев при нашем появлении и вышел из-за стола, чтобы протянуть мне руку. — Поздравляю вас с победой, Сомин. Давненько наш институт турниров не брал, все вместе вашему достижению радуемся.

— Спасибо, Михаил Степанович, — пожал я руку. — Секция сильная у нас, благодаря Диме Громову и Ивану Степановичу над собой рос, и еще вырасту.

Достижениями и без того желательно делиться с теми, кто к ним так или иначе руку приложил, а здесь озвученное еще и чистая правда.

— Иван Сергеевич хороший педагог, институт им гордится, — кивнул Лебедев. — И Дмитрием гордимся — четвертый год достойно наш институт представляет. Присаживайтесь, — указал на противоположную старшекурсникам сторону «ножки» и вернулся на свое место.

Мы с Витей сели. Старшекурсники мне улыбаются, следуя установленной начальником генеральной линии.

— Такие сильные шахматисты институту нужны, — заявил Лебедев и взял с края стола папку.

Положив перед собой, он развязал тесемки, пробежался взглядом по содержимому и перевел взгляд на меня:

— Хорошая семья у вас, Сомин, рабоче-крестьянская.

Ага, сплетение обоих классов-гегемонов, потому что шофер — тоже пролетарий.

— Спасибо, Михаил Степанович, — поблагодарил я. — Передам родителям ваши слова, им приятно будет.

— Заодно привет передай тогда, — слегка пошутил Лебедев, и старшекурсники с Витей тихо рассмеялись.

Подхалимы.

— Обязательно, Михаил Степанович, — пообещал я.

— Таких студентов как вы, Сомин, наш институт ценит, — закрыв папку, Лебедев подвинул какой-то бланк и принялся его заполнять. — О тяготах студенческой жизни люди знают не понаслышке. С родителей жилы тянуть плохо, поэтому, Сомин, от лица профкома Красноярского педагогического института, с учетом ваших заслуг, мы одобряем вам материальную помощь в размере ста рублей.

Он подвинул бланк на край стола и положил на него ручку:

— Распишитесь вот здесь, — указал на краешек пальцем.

Я расписался, отметив для себя, что это — не бланк, а «бутерброд».

Лебедев оторвал верхний лист для себя и отчетности, убрал «копирку», а нижний слой «бутерброда» отдал мне:

— В кассе получите.

Сто рублей это же целое состояние! Неплохо институт меня ценит! Интересно — это единичная акция, или за каждую победу еще немного «материальной помощи» выделять станут? И насколько велико участие Виктора? Судя по тому, что он выглядит именинником — немалое.

— Спасибо большое, Михаил Степанович, — поблагодарил я.

— Вам спасибо, Сомин, — улыбнулся он, откинувшись в кресле. — За достойное представление нашего института.

— Пойдем, на лекцию пора, — потянул меня Витя.

— До свидания, — попрощался я с профкомом.

— Растите, Сомин, — дал мне Лебедев совет на прощание.

Мы вышли в коридор.

— Спасибо, Вить, — поблагодарил я усатого.

За такое благодарить надо будь хоть трижды карьериста.

— Не за что — сам заслужил, — с улыбкой развел руками усатый.

— Пирогом отметим, огромным, — решил я пожертвовать часть «помощи».

— Обязательно! — одобрил Витя. — Только сильно не шикуй — лучше костюм купи новый.

— А мой чем плох? — расстроился я.

— Всем хорош, да только вырастаешь из него, — указал на плечо Витя.

Мышечная масса растет. Не то чтобы я много железо тягал, но на гимнастику налегаю много и охотно. И на физкультуре не стесняюсь делать чуть больше, чем требуется.

— И ведь правда, — вздохнул я. — Значит куплю.

— И купи, — обрадовался пониманию Виктор. — Что я говорил? Товарищи всегда рядом, и чем смогут — помогут.

Кует, пока горячо.

— Другого и не думал никогда, сам же знаешь, — улыбнулся я.

— Знаю, — соврал Витя, и мы пошли на лекцию.

В кассу я решил сходить на короткой перемене возле нее. Очередь из трех человек — запоздавшие получатели стипендии — быстро закончилась, я спустил в лоток бланк и студенческий, расписался в двух ведомостях и пересчитал первые в этой жизни деньги, которые можно назвать существенными. Сто сорок рублей! Почти четыре стипендии! Полноценная зарплата передовика на производстве! Вот такие награды по мне!

После занятий Ира инициировала собрание потока, в повестке которого был только один пункт — вознесение мне почестей и обозначение поведенческой доминанты для всех: «равняемся на Сомина, товарищи, не стесняемся проявлять себя!». После этих десяти смущающих минут я поблагодарил ребят, пообещал и дальше расти, попрощался и пошел в подвал.

Секция уже успела собраться, сдвинуть столы, окружить их стульями и наставить на столы лимонада, печенья и конфет.

— Штрафную опоздавшим! — хохотнул Петя.

То, что его не выставили на турнир, пацана не гнетет, как и остальных «пролетевших».

— Здравствуйте! — отвесил я сразу всем. — Собрание потока было, Иван Сергеевич, — добавил для Гордеева.

Как обычно, сидит за своим столом и дымит «Примой».

— Вот как, — ухмыльнулся он. — А мы думали — зазнался.

— Было бы от чего зазнаваться, — улыбнулся я.

Иван Сергеевич вышел из-за стола:

— Ну что, все в сборе, можно начинать. Рассаживаемся.

Я привычно выбрал место рядом с Димой, в начале прямоугольника из столов. Напротив сидит Вероника. Вроде бы игнорирует, глазами на меня косит. Сидящая рядом с ней Света меня не игнорирует, просто я ей в отсутствие возможности задавать шахматные вопросы неинтересен.

Гордеев уселся во главе прямоугольника.

— Ну что, секция, испытание турниром мы худо-бедно прошли.

Хороший тренер никогда не бывает доволен, хоть ты Большой шлем в теннисе выиграй.

— Особенно достойно себя показал второй разряд, — неожиданно добавил Иван Сергеевич. — Поаплодируем нашей Веронике, товарищи, она заняла второе место в женском турнире.

Мы похлопали улыбнувшейся от похвалы девушке.

— Считай — подтвердила свое право на первый разряд, — продолжил педагог. — Документы запаздывают, но гордиться можешь уже сейчас.

— Спасибо, Иван Сергеевич.

— Светлана тоже выступила достойно, — продолжил Гордеев. — Пятое место. Похлопаем, товарищи!

Похлопали заалевшей щеками девушке.

— Если на следующих турнирах покажешь более высокий результат, сможешь рассчитывать на первый разряд, — выдал ей тренер мотивашку.

— Буду стараться, — пообещала Света.

— Теперь мальчики, — продолжил Гордеев. — Федор показал отличный результат, заняв второе место.

Мы похлопали смущенно потупившемуся, поправившему очки пацану.

— Заслуженный первый разряд. Можешь гордиться, но с первого разряда и спрос строже, — выдал менее приятную мотивашку Иван Сергеевич.

С парней спроса больше вне зависимости от разряда.

— Равняемся на Федора и Веронику, товарищи шахматисты! — обвел Гордеев взглядом второй и третий разряды. — Теперь перворазрядники. Прежде всего наш закаленный баталиями с деревенскими стариками Сомин.

Секция рассмеялась.

— Удивил, Юра, — признался Гордеев. — Приятно удивил. Молодец — что тут еще скажешь? Аплодисменты победителю.

Я шутливо поклонился хлопающим ребятам и девчатам — Вероника, вредина, не хлопает, а только вид делает.

— Дмитрий, — голос тренера посуровел, Громов втянул голову в плечи. — Пятое место на общевузовском турнире — очень хороший результат, но я ждал от тебя большего. Работай над ошибками, понял?

— Понял, Иван Сергеевич, — буркнул Дима.

— На городской турнир от перворазрядников пойдешь, чтоб не меньше пятого места занял, а то… — Гордеев показал свой внушительный кулак.

— В лепешку расшибусь, Иван Сергеевич! — пообещал Дмитрий.

— И расшибись, — одобрил педагог. — Юра, индивидуальное задание тебе даю — до турнира помочь Диме вырасти. Если он плохо выступит, тебе тоже попадет, за компанию.

Ребята и девчата снова рассмеялись. Вероника — злорадно.

— Помогу, Иван Сергеевич, — кивнул я.

Все равно тренироваться особо не с кем — Гордеев другими учениками занят, и играть со мной может только по вечерам.

— На этом — все, — заявил тренер, взял ближайшую бутылку лимонада, вооружился лежащей рядом открывалкой и с вкусным «пшш» сковырнул пробку. — Налетаем, шахматисты, не стесняемся! — провозгласил начало пирушки.

Разумеется, спустя десяток минут разговоров и звона стукающихся друг о дружку кружек передо мной поставили доску, и до самого конца секции, к большому удовольствию педагога, ребята развлекались при помощи «блица с победителем». Меня не спрашивали, но я в шахматы играть готов 24/7!

Когда все начали расходиться, Гордеев попросил меня задержаться. Дождавшись, пока все разойдутся, он закурил и уселся поудобнее:

— Хорошую задачку ты нам подкинул, Юра. Я ее решить смог не сразу. И Юрий Степанович не сразу, а он — единственный на весь Красноярск мастер спорта.

— Ничего себе, — неподдельно удивился я.

— Вот так, — развел руками Гордеев. — Так что жди его в гости на днях, в шахматы поиграете.

— А у меня дома шахмат нету, — признался я.

Глаза педагога полезли на лоб, сигарета выпала из открытого рта и, чертыхнувшись и подскочив, Гордеев поднял ее с пола и снял соринку с мокрого конца, вернув гадость в рот:

— Ну и шутки у тебя, Юра.

— Так не шучу, — развел я руками.

— А как ты тогда к турниру готовился?

— Здесь, — указал на вернувшиеся «на исходную» столы. — А дома конспекты пишу, ем и сплю.

— Кончился твой сон, — ухмыльнулся Иван Сергеевич и выдвинул нижний ящик стола, достав оттуда вкусно гремящую фигурами, закрытую шахматную доску. — Держи, приз за первое место тебе.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Самому с собой играть неинтересно, но если настолько важный гость придет — с радостью.

— Все, иди, тренируйся, — вернулся педагог к бумажной работе.

Забрав одежду в гардеробе — едва успел до закрытия — я не пошел в общагу, а по темноте отправился в тот же магазин, где покупал маслобойку. Три остановки на маршрутке, и я у светящегося витринами Дома Быта, что находится через улицу Сурикова от Покровского собора. Собор я помню отреставрированным, побеленным и с сияющими на солнце куполами. Здесь — старый кирпич, тусклые, потрепанные купола и внезапно вполне уместно смотрящиеся таблички и занавески на окнах. С ребятами недавно гуляли мимо, посмотрел — скульптурная мастерская.

Чуть дальше Дома и Храма по улице — магазин «Электротовары» с установленной под углом, освещающей улицу витриной. Поверх витрины — решетки, дверь — металлическая. Поднявшись по треснувшим плитам крылечка, я вошел в нее и потянул за ручку второй, деревянной двери, которая открылась легко и без скрипа. Внутри было тихо и прохладно. Высокие потолки, холодный свет люминесцентных ламп, потертый линолеум на полу.

Первым делом обученный горьким опытом почты я изучил доску с информацией на стене у входа. Слева — плакат: «Электроэнергия нужна стране: расхититель энергии — растратчик вдвойне». Дальше — от руки, по трафарету, написанная на бумаге важная информация: «Товар проверяется при покупке», «Претензии по качеству принимаются при наличии чека», «Ремонт осуществляется мастерской по адресу…» и «Запись на отдельные товары производится у продавца».

Слева от входа тянулся высокий, по грудь, прилавок, за которым что-то записывала в толстую тетрадь симпатичная продавщица лет двадцати пяти в голубом халате и беленькой косынке, из которой торчал строгий пучок. За ней, у стены, длинный ряд полок до самого потолка, на треть заставленный коробками. Касса отдельно огорожена стеклянной надстройкой с окошком. Кассирша скучала, оперев руку на прилавок и направив пустой взгляд в зал.

В центре зала стеклянный куб на ножках, в котором красуется синенький пылесос «Ракета». Футуристичная форма притягивает взгляд, но он спотыкается о две таблички. «Тридцать девять рублей» — говорит первая. «Товар отпускается по записи» — добавляет вторая.

Дальше — стеклянная витрина на высоких деревянных ножках. Внутри — бритва «Харьков» за восемнадцать рублей, утюг за восемь, фотоаппарат «Зоркий» за шестьдесят рублей, рядом — его премиальный коллега, «Зенит» за сто. С уважением поглазев на миниатюрный, со спичечный коробок (и это с аккумулятором!) радиоприемник «Микро» за двадцать три рубля, я направился к показывающей мое отражение на фоне темной улицы витрине.

— Глазеешь, али берешь чего? — скучным голосом спросила меня продавщица.

— Сначала поглазею, а потом возьму, — ответил я.

Телевизор «Рекорд» с пузатым черно-белым экраном после плазменной панели в пол стены совсем не впечатлил, а от цены в двести двенадцать рублей энтузиазм умер окончательно — мне не нужен, но Юриным родителям однажды может и подарю, для них «Рекорд» впечатляющая современная технология, и ни капли иронии по этому поводу я не чувствую.

Успокоив персонал, я потрогал огромный холодильник «ЗИЛ-Москва» за триста рублей. Одна табличка просит не включать без продавца, а вторая указывает на необходимость записи. Зато огромный магнитофон «Днепр» за сто семьдесят рублей в наличии.

Записываться нужно и на мою цель — стиральную машинку «Рига-8» за семьдесят восемь рублей. Чисто из любопытства заглянув в бак…

— Не плюй! — предупредила продавщица.

…Я провел рукой по блестящей кромке и повернулся к прилавку:

— На машинку записаться хочу.

— Ну иди, — махнула рукой продавщица.

Оставив свои данные и телефон общежития — надо предупредить тетю Клаву — я получил бланк с номером в очереди. Девяносто четвертый.

— А очередь быстро двигается?

— Когда быстро, а когда и нет, — пожала плечами потерявшая ко мне интерес продавщица.

Ясно.