Позиция Сомина

Глава 5

Запах на общей кухне стоял умопомрачительный. Четыре газовые плиты у стены. Я занял крайнюю левую, Надя — правую. «Дежурит» она, конечно, не по графику — слишком уж удобно получилось. Но если ребятам нужен повод для шуток — пожалуйста. Интриганы. Над головой — выключенная лампочка в плафоне, дневного света из окон с видом на улицу Ленина хватает. Без платочка, старенькой куртки и слоя земли Надя выглядит гораздо лучше — строже, взрослее, красивее. Светло-русые волосы собраны в функциональный пучок, выбивающиеся пряди лезут в глаза и заставляют девушку время от времени себя поправлять свободной от ножа или лопатки рукой.

Когда она поворачивается ко мне левой стороной, становится видно маленькую темную родинку. «Мушка». Лоб высокий, открытый, скулы резковаты, серо-зеленые глаза внимательно смотрят только на грибы и картошку. На меня — очень редко и как бы сквозь. Мощнейшее оружие девушек — полный игнор! Будь я настоящим восемнадцатилетним пацаном, это бы сработало, но я в эти игры играть не хочу — наигрался.

Начистить картошки на четверых мужиков и перебрать четыре ведра грибов уже само по себе подвиг, поэтому, помешивая деревянной лопаткой картошку с грибами в самой большой из нашедшихся здесь сковородок, я собой тихонько гордился. Не подвел товарищей — здесь это главное. Добавлял настроения и шахматный дебют, поэтому Надина «обструкция» против моей легкой улыбки была бессильна. Бесит ее это, полагаю, но мне-то что?

Живот урчал, картошечка румянилась, грибочки обретали мягкость и пропитывали собой аккуратные желтые кубики. Хорошо получается, разве что кому-то соли может не хватить — для всех делаю, поэтому придется ребятам солонкой доработать под себя. Специально ждать не буду — слуплю свою порцию, как только будет готово, и пусть меня клеймят единоличником: сказано в три, значит в три, и не моя проблема, что вы опоздали.

Дверь в коридоре хлопнула в 14.59 — на кухне есть часы — а ровно в 15 на кухню заглянул Марат:

— Семейный быт строим?

Его протолкнул на кухню Костя:

— Давай уже, кушать охота!

— Товарищи, не ругаемся, контролируем желудочные порывы! — воззвал к разуму шагнувший на кухню Виктор. — Филолог — он почти художник, значит должен быть голодным!

«Арыец»-Костя тем временем не терялся, а успел найти здоровенную эмалированную тарелку, достать из шкафчика буханку «бородинского» и подойти к стоящему у выключенной, но продолжающей шкворчать сковородке.

— Ща, — ответил я на почти жалобный взгляд.

Разровняв картошку, я как можно точнее разделил ее на четвертинки и переложил Косте его часть. Он подвигал челюстью, но смирился, что добавки не будет, и уселся на ближайшую табуретку, тут же начав работать ложкой.

— Опять ты, Журавлев, как с блокады, — укоризненно покачал головой Виктор.

— Не голодный — не ешь, — буркнул тот через набитый рот, отломил корку и мощно откусил.

Витя тем временем со звяканьем доставал из авоськи и ставил на стол четыре бутылки «Лимонада»:

— За первое место! — улыбнулся мне. — Только без девчонок не открываем. Надь, где они?

— Не знаю, сказали в три вернутся, — буркнула она.

Марат тем временем тоже нашел себе тарелку, достал другую буханку, сунул мне тарелку:

— Наклади, — и принялся нарезать хлеб.

— Наложь! — хохотнув, поправил я, не забывая наполнять тарелку Маратовой долей.

Дымится картошечка! Красота!

— На-ло-жи! — по слогам поправил Виктор. — Вы же филологи!

— Где тарелка твоя? — спросил я.

— Ща! — тут же вспомнил он о важном и достал из шкафа свою эмалированную миску.

В шкафчике осталась одна. Моя, получается — желтенькая, глубокая, с маленькой выбоинкой на кромке. Порции хватило заполнить тарелку на три четверти — хорошую сковороду выбрал — и я подсел за стол, к запотевшим от пара из тарелок «Лимонадам» и ребятам.

— Садись, че стоишь как не родная? — пригласил Марат глядящую на часы и нервно стучащую лопаткой по сковороде Надю.

— С такой родней и врагов не надо! — фыркнула она и пошла к выходу. — Да где они? Стынет же, — замаскировала неловкость под заботу.

Тут в коридоре вновь хлопнула дверь, и в кухню проник девичий смех. Первой появилась Ирина, убирая с лица остатки улыбки. Поправив на плече сумочку, она посмотрела на жрущих нас и перевела взгляд на Надю:

— Помирились?

— Тьфу на тебя, — обиделась та и пошла к плите.

— Да ладно тебе, Надь, ну пошутили немножко, — миролюбиво ответила ей Ира, направляясь к раковине.

А мои соседи-то руки не помыли.

— Если без нас начали, я объявляю забастовку художественной самодеятельности! — заявила вошедшая в кухню Марина, тряхнув рассыпанными по голове кудряшками. — Не быть никому из вас на Новый год дедом Морозом! — потыкала в нас пальчиком и рассмеялась.

Смех у нее был звонкий, заразительный, веснушки ей шли, и я невольно улыбнулся. Самодеятельность, значит?

Марина подошла к столу и ткнула Костю в плечо:

— Журавлев, у тебя опять первенство по перееданию?

— Когда я ем, я глух и нем, — пробурчал тот через набитый рот.

Последней вошла Людмила. Аккуратная тугая коса переброшена через плечо. Оценив экспозицию, она поморщилась на занятого едой «арыйца» и сделала вывод:

— Не опоздали.

— Еще как опоздали! — покачала на нее лопаткой Надя, временно перестав наполнять тарелку Марины.

Ира уже нарезала хлеб — ровненько, как по линейке.

— Ты накладывай, Надюш, не слушай ее, — напомнила о себе «кудряшка». — И Людкину порцию тоже мне клади, видишь — стоит как статуя Командора, значит не голодная.

— Нет уж! — со смешком пошла к шкафчику с посудой Люда. — На чужой каравай рот не разевай, — напомнила Марине. — О, «Лимонад»! Это ты, Сомин, Надьку подкупить решил?

— Сама накладывай, — наказала ее Надя

Она достала синенькую тарелку, навалила в нее картошки, звонко бросила лопатку в сковороду и с обиженным лицом села за стол.

— Да ладно тебе, не дуйся, — в тоне Люды не было ни капли раскаяния. — Спасибо, что накормила нас, гулён.

— Вкусно! — через картошку во рту похвалила Марина.

— Ну-ка дай попробую, — потянулся Костя ложкой к ее тарелке.

— Знаем мы твои «пробы», Журавлев! — фыркнула она, отодвинув тарелку.

— У меня попробуй, Кость, — предложила садящаяся за стол Люда.

— Спасибо, — поблагодарил он, как следует зачерпнул, отправил в рот и закусил оставшимся от буханки кусочком корки.

Я бы целую умять даже без картошки не смог, а он ведь даже не толстый.

— Чего сидишь, дежурный? — ткнул меня локтем сидящий справа Марат. — «Лимонад» открывай, ведро твое судьбоносное обмывать будем!

Я открыл при помощи черенка ложки, Надя — тоже дежурная же, и прилежная — без лишних просьб поставила на стол четыре кружки, для девочек, а мне помог Костя — еда кончилась, но напитки тоже хорошо. Наполнив все восемь емкостей двумя бутылками, я дождался, пока ребята разберут кружки, и взял свою — белая эмаль с рисунком подсолнуха.

— За опоздавших! — опередила Витю Надя.

— За опоздавших! — подхватил он и повернулся к девушкам. — Лимонад нагрелся, еда — остыла. Как будете искупать?

— Сладким послеобеденным сном! — засмеялась Марина.

Надя надулась.

— Надь, ну не обижайся, — прислонилась к ее плечу своим Ира. — Восемь минут не опоздание.

Надины глаза намокли, губы задрожали, она отбросила ложку в возмущенно звякнувшую бутылку «Лимонада»

— Достали! — прокричала она и резко поднялась, уронив табуретку. — Все достали! — в голосе появились слезы. — Готовлю вам! Грибы вам собираю, а вы все «Сомин», «Сомин»!

Люда хмыкнула, отдала Косте наполовину полную тарелку и возмутилась:

— А чего это ты, Надюх, «вам» да «вам». Ты что ли не ешь? Или мы не готовим? По графику все, — и, пока перегревшаяся от возмущения Надя собиралась с ответом, добавила. — А Сомин чем плох? Картошку жарить умеет, пить больше не будет, отучится и в Маганск свой уедет, учителем устроится…

Не Маганск, а Маганское подсобное хозяйство! Не важно — все равно не запомнят.

Надино лицо перекосилось, она уперла руки в талию и передразнила:

— … А там и до завуча недалеко! Потом и вовсе директор! Тьфу! — она топнула ногой. — Плевала я на вашего Сомина. Тьфу! — топнула ногой снова. — И на деревню плевала! Тьфу! И на вас всех плевала! — она приняла гордую позу и заявила. — Я не грязь месить в деревне рождена, и не для колхозников криворылых!

В пронзительной тишине звяки Костиной ложки по тарелке были очень неуместны.

— Надюш, я так не хотела, — плачущий Людин голос звучал удивительно искренне. — Прости меня, дуреху!

Подскочив, Ира обняла Надю:

— Прости, Надюш, права ты — не о чем здесь говорить.

— Так! — встал Виктор. — Есть о чем говорить, Ир! — заявил старосте. — Товарищ Соколова только что публично, при свидетелях, оскорбила колхозное крестьянство!

Я подавил нервный смешок — «колхозное крестьянство»! — и решил вмешаться. Отодвинув тарелку, я встал:

— А я не обиделся! Просто довели человека до белого каления. Ну какая любовь? Полез по пьяной дурости, — посмотрев девушке в заплаканные глаза, виновато развел руками. — Ты прости, Надь. Красивая ты, но любви — нет.

Надя дернулась, как от пощечины, а я прикусил язык — дурак, не мог по-другому сказать?

— Что⁈ — ее голос сорвался на визг. — Что ты сказал⁈

Поздно и бесполезно, но я должен попытаться:

— Прости, я не так выразился.

— Мне что, любовь вонючего колхозника нужна⁈ Да ты пустое место! — она потянулась за кружкой, но Ирина ей помешала.

— Успокойся! — попросила она.

— Не трогай меня, дура! — вывернулась из ее рук Надя и быстрым шагом пошла к выходу. — Все не трогайте! Чего пристали⁈ Чего вам всем от меня надо⁈

Она громко захлопнула за собой дверь, уже невнятно поругалась еще десяток секунд, и второй хлопок двери позволил ей уйти окончательно. Пока Виктор хмурился, Костя жрал, Марат сжался на табуретке, Ира с Людой плакали, а я собирался еще раз помочь только что окончательно себя закопавшей Наде, Марина восхищенно вздохнула:

— Какой артистизм!

Да к черту!

— Я решительно протестую против осуждения товарища Соколовой! — заявил я. — Человека довели до истерики, а в истерике никто себя не контролирует!

— Точно! — пискнула Ирина и вытирая слезы встала со стула. — Довели! Дурак ты, Сомин, но честный! — ткнула в меня пальцем. — С девушками нужно деликатно!

— Не переводи стрелки на Сомина! — повернулся к ней Виктор. — Товарищ Соколова более чем убедительно и прекрасно осознавая, что она говорит, расписалась в классовом презрении к крестьянам!

— Вить, ну зачем так? — всплеснул я руками. — Это не классовое презрение, а личное — все же видят!

— А чего это Сомина за пьянку только в деканат вызывают, а Соколову сразу на собрание? — возмутилась Ира. — Бухать и руки распускать, позоря гордое звание советского учителя, значит, можно, а в сердцах от большой обиды сказать пару фраз — нет⁈ Не ты ли мне на картошке говорил, что Сомин с перепоя полез, кровь, мол, от головы отлила⁈

— Так, все! — Виктор хлопнул рукой по столу. — Как дети малые! — обвел нас возмущенным взглядом. — Ты хоть понимаешь, что она тебя ненавидит, а ты ее — защищаешь⁈

Костя доел и пошел к раковине, мыть Людину тарелку.

— Защищаю! — не сдался я. — Не ненависть это, а накипело! Отойдет — сама себя грызть за это будет! Да она уже! — указал рукой на дверь. — Лежит сейчас, в подушку ревет и боится, что ее из Комсомола попрут!

— А ты что, провидец? — прищурился на меня Виктор. — «Белка» не выветрилась — в чужие головы смотришь?

Как мы вообще до такого дошли?

— Вить, ну нельзя девчонке жизнь ломать, — почти взмолился я.

Усатый профкомовский карьерист может легко сломать жизнь кому угодно. Особенно мне — я же «на карандаш взят». Прости, Надя, но большего я сделать не могу.

— Не думай, что раз мы соседи, ты на особом положении, — ткнул он в меня пальцем. — «Жизнь ломать», ишь ты! — всплеснул руками и тоже опустился на стул, сгорбился и тихо сказал. — По-человечески я с вами, Ира и Юра, согласен, но и слово не воробей. Это, — обвел рукой кухню. — Будет вынесено на Комсомольское собрание. В понедельник, — он вновь по очереди посмотрел нам в глаза. — После занятий, перед получением читательских билетов, — хлопнул по столу ладонью. — Явка — обязательна! — поднялся на ноги. — В профком схожу, — направился к двери.

А я что, я на крючке — отсюда, и, похоже, надолго.