Позиция Сомина

Глава 7

Аудитория оказалась небольшой, с узкими окнами, высокими потолками и портретом Ленина над доской. Длинные лавки скрипят и шатаются, когда кто-то из седоков качается. Столы исписаны и изрезаны поколениями будущих педагогов. Из-за гулкого эха разговоров подслушать кого-то невозможно.

Первая лекция первого дня в институте — я помню всё это. Если бы не грядущее собрание и утреннее послевкусие, было бы даже приятно. А так — только лёгкая ностальгия. Сидим свободно — шестьдесят два человека на потоке. Две группы по двадцать, и одна — двадцать два человека. Я — комфортно, на двенадцатом, среднем, ряду у окошка с видом на улицу Мира. Людей почти нет — рабочий день, а из машин в основном грузовики. Справа от меня — Марат, за ним — Костя, а Виктор сидит в первом ряду.

На мне рубаха, брюки, галстук и пиджак из шкафа в общежитии. Все новое. Носить собираюсь аккуратно, но без фанатизма. Дверь аудитории открылась, и разговоры начали стихать. К моменту приближения невысокого худого черноволосого, гладко выбритого мужчины в костюме и с портфелем к кафедре в аудитории царила тишина.

— Меня зовут Николай Иванович, — негромко, сухим, как воздух в аудитории, голосом, представился он, а я записал это имя в коричневой общей тетради с названием «Введение в специальность».

Писать перьевой ручкой я немного потренировался вчера вечером и сегодня утром, но чернила все равно норовили размазаться, и приходилось править их промокашкой. Все — новое, из почти нового портфеля с крохотной кожаной заплаткой.

Преподаватель положил свой портфель на кафедру и достал оттуда журнал. Убрав портфель внутрь кафедры, он положил журнал на нее и начал ходить перед доской, заложив руки за спину и оценивающе глядя на нас:

— Советский учитель — не просто человек, который учит читать и писать. Учитель — это тот, кто формирует человека. День за днем, год за годом вы будете входить в класс, и на вас будут смотреть тридцать пар глаз. Каждый из этих тридцати — будущий рабочий, инженер, врач или даже ученый. И то, как эти люди будут относиться к своей профессии, зависит от вас.

— «…От вас», — записал я на всякий случай.

Николай Иванович повернулся к доске, взял мел и со стуком написал на доске:

«Учитель — воспитатель строителя коммунизма».

Положив мел, он повернулся к нам:

— В селе учитель — центр культуры. В городе — моральный ориентир и старший товарищ! Вам будут доверять самое ценное, что есть у человека — детей.

Отчего-то даже иронизировать не хочется — коммунизм коммунизмом, но спины на глазах выпрямляются, взгляды устремлены к доске.

— Учитель не имеет права на слабость, — принялся ходить Николай Иванович, вглядываясь в наши лица. — На распущенность. На нравственную небрежность. Его слово — это пример. Его поступок — урок.

На задних партах кто-то кашлянул.

— Помните, — остановился он. — Через вас пройдет будущее страны.

Николай Иванович гулко прошелся до кафедры и открыл журнал:

— А теперь давайте познакомимся. Чтобы было интересней — в случайно выбранном порядке. Так… — он провел карандашиком по списку группы. — Сомин!

— Я! — моментально подпрыгнул я.

Посмотрев мне в глаза, Николай Иванович покачал карандашом:

— Учитель должен быть готов к ответу в любую секунду. Садитесь. Чижик!

Пока я садился, вскочила сидящая на два ряда впереди меня Люда:

— Я!

По аудитории прошелестели смешки.

— Садитесь. Яковлев!..

— Это он тебя похвалил или наоборот? — спросил Марат.

— Все сразу, — объяснил я.

Рыжий глубокомысленно покивал и принялся ждать своей очереди, а я не расслаблялся. И не зря — спустя два десятка фамилий снова прозвучало:

— Сомин!

— Я!

— Учитель не должен расслабляться, — под новую серию смешков пропечатал в воздухе Николай Иванович. — Садитесь.

— А теперь? — спросил Марат.

— Сосед Сомина! — указал на него препод.

Смешки.

— Я! — вскочил рыжий.

— Кто — «я»? — вежливо поинтересовался Николай Иванович.

— Сабиров Марат! — нервно ответил сосед.

— Вы уже второй раз за последние десять минут отвлекаете вашего соседа. Прошу вас пересесть сюда, — преподаватель указал на центр первого ряда, и сидевшая там девчушка шуганулась вправо, впечатавшись в свою соседку-якутку.

— Да! Извините! — засуетился Марат, дрожащими руками отправил в свой купленный, полагаю, классе в девятом, портфель учебник, тетрадку и карандаш, сунул в карман крышку перьевой ручки, саму ручку и чернильницу с промокашкой взял руками.

В гнетущей тишине шаги рыжего звучали неловко — жаль товарища.

Первая перемена в середине пары. Десять минут — курильщики стройной колонной повалили на выход. В туалетах — плотный дым, в коридорах под потолком — его пелена. Под пеленой — плотный купол из нескольких сотен голосов. Поморщившись, я, посторонившись, пропустил остатки курильщиков и вернулся обратно в аудиторию. Ребята не курят, но пошли «проветриться», поэтому я сел смотреть в окно. Небо серело, на горизонте появились тучи. Придется помокнуть — мой зонт остался в общаге.

В коридоре перед актовым залом успел собраться почти весь поток. Надя — наша, из нашей группы, поэтому Витя привел нас сюда целиком.

— Косячим, молодежь? — ухмыльнулся нашей группе широкоплечий, здоровый парень с каштановыми кудрями, полными губами и широким носом.

Если у нашего «Арыйца» красота античная, то у этого — функциональная.

Стоит во главе третьей группы нашего потока. Лица парочки угодивших туда с ним наших ровесников унылы, лица девушек — еще унылее. Сергей Бурцев — ребята говорили, что на потоке будет учиться отслуживший в Красной армии человек, и здоровяк на эту роль подходит единственным. Старше наш — чуть за двадцать, полагаю, и это в его глазах дает право называть нас «молодежью».

Слава Богу, что не в моей группе Сережа учится — по лицам позади него все видно. Ну а сейчас нужно отвести удар от моих растерявшихся ребят.

Я вышел вперед:

— Без косяка не служба, но мы пока по гражданке бегаем.

Бурцев — на полголовы меня выше — хохотнул и прищурился на меня:

— Кто служил?

— Да вся деревня моя, — улыбнулся я. — Учусь соответствовать.

Снисходительно кивнув, Бурцев счел меня достойным рукопожатия:

— Серега.

— Юра.

Давит на мою ладонь, а та давит в ответ. Терплю, отвечаю. Сочтя испытание пройденным, он отпустил мою ноющую ладонь:

— Откуда сам?

— С Подсобного, возле Маганска.

— О, Тольку Гайкова знаешь? — оживился Сергей. — С Маганска?

— С Маганска никого не знаю, до нас там девять километров, — покачал я головой.

Дверь актового зала открылась, и Бурцев потерял ко мне интерес, вальяжно продефилировав внутрь во главе своей группы.

Зал был немал — наш поток заполнил его едва ли на четверть. Прохладно — батареи есть, но протопить такое помещение нормально невозможно. Ряды неудобных, светло-желтых, покрытых лаком, кресел с откидными сиденьями. Наша группа — по центру, в двух рядах. Я сижу на втором, а быть хотел бы подальше отсюда.

Длинный стол на сцене с графином, стаканами и стопкой бумаг. Сбоку, отдельно, стенографистка, уже на месте, девушка лет двадцати пяти, замаскировавшая красоту строгим «пучком», тяжелыми очками и сереньким юбочным костюмом. Над столом — портреты Ленина, Брежнева и гипсовый герб СССР между ними. Атмосфера подавленная, и каждый скрип пружин сидений заставляет ребят морщиться.

За кулисами послушались шаги, и на сцену вышел мой знакомый Зубов. В руках — знакомая папка с личным делом, лицо такое же, как утром — бесстрастное. За ним — усатый короткостриженный русоволосый тощий, но высокий мужик лет тридцати пяти в очках в сером костюме. Последняя — худенькая, невысокая дама лет пятидесяти с «пучком» на голове и юбочном костюме в линейку.

Тройка заняла свои места, стенографистка села поудобнее, и в наступившей тишине оглушительно хлопнуло чье-то сиденье. Пока высокий аккуратно раскладывал перед собой листы, а дама замерла, сцепив пальцы на столе, Зубов поднялся:

— Товарищи, прошу внимания.

Уже есть.

— Открываем комсомольское собрание первого курса филологического факультета.

Стенографистка в бодром ритме трещала машинкой.

— На повестке два вопроса. Пункт первый — рассмотрение поведения студентки Соколовой Надежды Андреевны.

Сидящая передо мной Надя вздрогнула.

— Пункт второй — обсуждение дисциплины первой группы потока.

Спина Виктора не дрогнула, сидящая рядом с ним Ирина скрипнула сиденьем.

— Для ведения собрания предлагается избрать президиум в составе трех человек, — монотонно продолжал Зубов. — От деканата — заместитель декана по воспитательной работе, Елена Михайловна Кравцова. От профсоюзного комитета института — председатель профкома, Михаил Степанович Лебедев.

Запомнил.

— Кто за предложенный состав президиума? — поднял он глаза от бумаг.

Мы подняли руки.

— Единогласно, — заключил он. — Переходим к повестке. Прошу вас, Елена Михайловна, — передал слово и опустился на стул, перекладывать листы в папке.

Голос зама по воспитательной работе звучал неожиданно-мягко:

— Соколова Надежда Андреевна, прошу вас подняться к нам.

Девушка поднялась, и Ирина придержала ее сиденье. Его тихий хлопок совпал с первым шагом Нади. Короткий путь от первого ряда до сцены она прошла нормально. Поднимаясь на сцену, немного споткнулась. Поднявшись, вжала голову в плечи и, глядя в пол, на дрожащих ногах подошла к столу.

— Надежда Андреевна, — тем же тоном продолжила Елена Михайловна. — На собрание выносится вопрос о ваших публичных высказываниях, оскорбляющих советских колхозников. Цитировать подобное считаю неуместным. Надежда Андреевна, вы подтверждаете?

Тихий, тонкий Надин голос ответил:

— П-подтверждаю.

Михаил Степанович спросил:

— Вы осознаете, что подобные высказывания носят классово-пренебрежительный характер?

— Осознаю, — плачущим голосом ответила Надя.

— Что вы можете сказать по этому поводу?

Ужасно.

— Я не хотела! Со злости вырвалось, я не понимала, что несу. Простите меня, товарищи!

— Советский учитель должен нести просвещение в массы! — другим, громким, пафосным тоном напомнила Елена Михайловна. — Быть моральным ориентиром! Если государство направит вас работать в деревню, вы что — сбежите?

— Не сбегу! — пискнула Надя.

— Плохо, Надежда Андреевна! — укоризненно покачала головой зам по воспитательной. — Мы готовим учителей. Учитель обязан уважать чужой труд. Любой труд! Если государство направит вас работать в сельскую школу, вы клянетесь нести знания и культуру, а не высокомерие?

На мокром от слез лице Нади мелькнула надежда:

— Клянусь!

— Не мне клянись — товарищам! Их подвела, не нас.

— Клянусь, товарищи!

— Вторая сторона конфликта претензий не имеет, — заявил Зубов. — Староста Литвинова хочет сделать заявление, — посмотрел на вскочившую Ирину.

— Здравствуйте, товарищи! — звонко начала она. — Я готова поручиться за Соколову!

— Услышано, — фиксировал Зубов. — Ваше мнение, Михаил Степанович? — посмотрел на профкомовца.

— Предлагаю ограничиться замечанием, — коротко ответил он.

— Елена Михайловна?

— Поддерживаю.

— Выношу на голосование. Кто за замечание — поднимите руки.

Пришлось поднять. Бесстрастный голос Зубова — как щелчки механизм:

— Единогласно. Надежда Андреевна, собрание выносит вам замечание. Надеюсь, что упорным трудом и дисциплиной вы сможете стереть его из своей биографии. Можете идти. Переходим ко второму пункту повестки. Елена Михайловна?

Пока Надя на подкашивающихся ногах спускалась со сцены, падала на сиденье и закрывала лицо руками, зам по воспитательной толкала речь:

— Плохо, первая группа! Еще учеба не началась, а в вашей группе уже два возмутительных инцидента! За двадцать три года педагогического стажа я еще ни разу не сталкивалась с настолько неподобающим поведением. Позор! — заклеймив нас, она взялась за стакан и графин.

— Учитывая, что первая группа показала лучший результат на сельхозработах, предлагаю ограничиться замечанием группе без дополнительных мер, — отмазал нас профкомовец. — С обязательством не допускать подобных инцидентов.

— Елена Михайловна?

— Не возражаю. Подтягивайте дисциплину, ребята, так же нельзя, — почти ласково укорила нас.

— Голосуем. Кто за? Единогласно. Собрание окончено, все свободны.

Зал наполнился треском сидений, народ устремился к выходу, а наша группа по просьбе Иры осталась сидеть. Вот и познакомлюсь с «вне-бригадной» частью группы. Одни дамы, кстати — всех нас, пацанов из первой группы, в одну комнату и одну бригаду упаковали.

— Вот спасибо, удружили! — фыркнула высокая девушка с каштановым каре, гладко очерченными скулами, пухлыми губами, зелеными глазами и несколько великоватым, но не портящим ее носом. — Пьет и ругается ваша бригада, а получают все!

Коллективная ответственность не сахар, я тоже предпочитаю индивидуальную.

— А чего это «вы пьете и ругаетесь»? — возмутилась Люда. — Пьет — Сомин, ругается — Соколова, не справляются Литвинова с Лапшиным, а мы с Мариной не при чем.

— Еще и от товарищей отворачиваетесь, — усмехнулась девушка.

Я смог вспомнить ее звучавшее на знакомстве имя — Воронцова Татьяна.

— Ребята, я понимаю ваше возмущение, — заявил Виктор. — Но Сомин и Соколова — наши товарищи! Сейчас, в эту тяжелую минуту, мы не должны…

— Виктор, давай без лишних эмоций, — фыркнула Татьяна. — Конструктивно. Как член профкома и староста, вы с Соколовой провалились еще до начала занятий — разве я не права, девчат? — покрутила головой.

«Чужая» часть группы была согласна. Не нравится мне, как девочки на меня смотрят — как на проштрафившегося колхозника. А на Надю смотрят еще неприятнее.

— Хороша староста, — заметила сидящая рядом с высокой девушкой соседка, заставив Иру вздрогнуть.

Черная коса, карие волосы. На голову ниже подруги, симпатичная, но недостаточно, что Таня рядом с ней чувствовала себя некомфортно. Лариса Белова.

Виктор принялся брать ситуацию под контроль и выводить себя из-под удара с моей помощью:

— Как член профкома, я чувствую горечь из-за всего случившегося и готов взять на поруки Сомина. Напомню, что Юрий крепко стоит на пути исправления, подтвердив это на сельхозработах. Более того — во время воспитательной беседы в деканате сегодня утром Сомин взял на себя дополнительные обязательства…

— Лешего играть! — влезла Марина.

— … Записаться в шахматный кружок, — укоризненно посмотрев на нее, продолжил Виктор и посмотрел на часы. — Через семь минут предлагаю проявить понимание и отпустить Сомина к Ивану Сергеевичу. Юрий — лучший шахматист в своей колхозе, и, если он сможет проявить себя на уровне института, это прибавит нашей группе престижа. Все согласны?

Согласны были все, но, полагаю, дело здесь не в вере в меня, а из желания побыстрее разобраться с проблемой.

— Здорово, что даже в такие тяжелые для группы минуты мы не утратили веры и внимания к товарищам! — удовлетворенно заявил Виктор. — Теперь я выношу на обсуждение свою компетентность. То, что наша группа отделалась символическим наказанием — в первую очередь заслуга наших человечных, всегда готовых дать последний шанс оступившимся, педагогов. Но объективное предоставление сведений о нарушениях внутри группы тоже важно.

Ловок — за два хода из объекта недовольства превратился в благодетеля, и группа теперь рада, что их в случае нужды прикроет такой надежный товарищ.

— К тебе, Виктор, вопросов нет, — заявила Татьяна. — Но есть вопросы к нашей старосте. Кроме всего этого, — она обвела зал рукой. — Вызывает возмущение и тот факт, что наша группа в очереди на получение читательских билетов оказалась последней. Обращу внимание и на то, что обедать в столовой пришлось в спешке из-за того, что товарищ Соколова задержалась с получением талонов!

Кажется, понимаю почему она так.

— Все книжки уже до середины семестра «расписаны»! — поддакнула Лариса.

Ирина повернулась к ним, сложив руки на груди:

— Девочки, я понимаю ваше возмущение. Получать за то, чего не делал, никто не любит. С Соколовой и Соминым больше проблем не будет — даю слово. Теперь читательские билеты — их, Танюш, печатаю не я, а институтская типография, за которую старосты не отвечают. И печатают каждый год одинаково — начиная с конца. Кто не верит — может спросить у старшекурсников.

Татьяна изобразила улыбку и развела руками — не знала, мол.

— Талоны на питание в столовой филологический факультет получает после факультета физической культуры и спорта, — продолжила объясняться Ирина. — Вы же сами первого сентября об этом на вводной лекции слышали.

Девчата покивали или задумались — здесь для Иры хорошо и то, и другое.

— Билеты и талоны — не моя ответственность, но ответственности за собрание я с себя не снимаю! — приняв гордую позу, заявила Ирина.

— Напомню, первого сентября мы выбрали товарища Литвинову старостой единогласно, — влез Виктор. — Нам теперь как никогда нужно думать о престиже группы! Если к уже случившемуся добавится попытка перевыборов старосты, при любом исходе она привлечет к нам еще больше внимания. Я могу быть не прав, но нашей группе это сейчас совсем не нужно.

— Правда, Тань, и так на карандаше уже, — поежилась маленькая худая смуглая девушка с узким разрезом глаз.

— Старосту поменять всегда успеем, а кто без Литвиновой Соколову обуздает? — спросила полненькая кудрявая девчушка с пятого ряда.

— Выношу вопрос на голосование, — подсуетился Виктор. — Кто за то, чтобы сохранить за товарищем Литвиновой обязанности старосты — прошу поднять руку!

Он поднял ее первым, следом подняла вся наша бригада, затем «чужаки», а в конце подняла Лариса, на долю секунды позже своей старшей подруги-Татьяны.

— Единогласно! — подытожил Виктор. — Отпустим Юру, ребят? — постучал по часам.

Здесь голосовать не потребовалось, и я, поблагодарив всех, направился к выходу из зала, слыша за спиной голос профкомовца:

— В оступающихся — слабость коллектива, но сила ее — в единстве!..