Позиция Сомина

Глава 2

Картофелина ударилась о дно ржавого, мятого ведра. Бульба для меня сейчас — якорь, который придает моим действиям почти сакральный смысл и не дает начать биться в истерике. Пальцы немели от холодной влажной земли. Притворяющиеся нормальными прошлогодние клубни время от времени лопались, пачкая пальцы зловонной жижей. Я сейчас такой же — чуть надавишь, и лопну, выплеснув наружу накопившиеся страхи, апатию, растерянность и ощущение, будто сошел с ума.

Я все еще Юрий Алексеевич, но имя с отчеством — это все, что от меня осталось.

Слева, в десятке метров от меня, работают девчонки, и оттуда до меня регулярно долетает звонкий смех и нарочито-громкие фразы вроде «Надюх, твой-то смотри как налегает! Стахановец!». От этого «тили-тили-тесто» мне не лучше и не хуже — в голове столько всего, что на такую мелочь сил не остается. Ментальных сил — глаза сами отмечают, что Надя смеется тише других и старается на меня не смотреть. Неловко ей, и по идее неловко должно быть мне, но…

На поле мы ехали в кузове дребезжащего, старенького ЗИЛа. Бригада — восемь человек, четыре парня и четыре девушки. Последние сидели ближе к кабине, а мне удалось пристроиться около заднего борта, чтобы не дергали и дали наконец подумать. Напротив пристроился усатый, успевший по пути прихватить газету «Правда». К этому моменту я уже понял, что реальность на 2026 год совсем не похожа, но все равно содрогнулся, увидев под названием газеты 1969 год и заголовок «К 100-летию со дня рождения В. И. Ленина — новые трудовые победы!».

Как? Почему? За какие грехи? Или наоборот — за какие заслуги? Мысли хаотично метались в голове, словно разделившись на две команды — одна запугивала меня потенциальными проблемами с советской психиатрией (я же о жизни вот этого Юрия совсем ничего не знаю!), и туманным в целом будущем, а другая подбадривала, указывая на молодое и здоровое тело и огромный жизненный опыт, который теоретически способен помочь прожить совсем другую жизнь, лишённую гудящих от перфоратора рук и надорванной тяжестями спины.

Или это все — временно, а я зря волнуюсь? Может это просто очень реалистичный сон или вообще кома? Что последнее я помню? Подошел к окну, волосы дыбом встали, и… И все. Полагаю — молния.

— Вчера герой был, а сейчас вон, глазами в кузове дырку прожигает! — донес до меня ветер девичий голос, за которым последовало хихиканье.

Нормально — Юра вчера накуролесил, а я теперь могу изображать стыд, чтобы поменьше отсвечивать и дать себе время собраться. Собраться и… И что? Попытаться найти неведомый механизм, который закинет меня обратно в будущее? Или остаться жить здесь? А у меня выбор-то вообще есть? К черту — хватит о будущем, проблемы нужно решать по мере поступления.

Решение сильное, но хаоса в голове от него меньше не становится.

Рассматривать дно кузова сейчас полезно, но я не забывал и об окружающем мире. Ухабистая грунтовка под колесами заставляла нас балансировать на скамеечках, вдоль нее тянулись опрятные, каноничнейшего вида деревенские деревянные домики с ровными, крашеными заборами, резными ставенками и занавесками на окнах. На проводах и крышах сидели птицы, во дворах лаяли собаки. Воздух пах сожженной ботвой, сырой землей, навозом, выхлопом ЗИЛа и топящимися печами.

Из мыслей я вынырнул уже на поле, когда настала пора брать в руки ведро, «закрепляться» за рядками, сгибаться буквой «зю» и выбирать из земли то, что пропустила копалка новенького синего трактора. Хорошо иду, ведро опорожняю почаще других, потому что если остановлюсь и задумаюсь, утону в мыслях.

Внезапно собирающий бульбу справа от меня блондин громко, с выражением начал читать стихотворение:

— Есть в светлости осенних вечеров умильная, таинственная прелесть…

Смешки и разговоры стихли, и даже картошка о стенки ведра стучать начала тише. Поддавшись атмосфере, притих и я. Когда красивый человек красиво читает классику, это красиво, и даже мечущиеся в голове мысли притихли.

— Чего это тебя на Тютчева потянуло, Костя? — спросил рыжий, когда блондин закончил.

Запоминаем имя.

— А что, не подходит по-твоему? — хохотнул Костя.

— Подходит! — вступилась за «арыйца» девушка в повязанном поверх черной, тяжелой косы платочке, серой куртке и резиновых сапогах.

Другие девушки одеты почти так же.

— Сам-то читать умеешь, Марат? — спросила девушка с каштановыми кудрями под платочком.

Рыжий Марат — это неожиданно.

— А как бы меня на филфак взяли, Марина? — выпрямившись, развел руками Марат. — Тютчев прекрасен, но осень — это Пушкин.

Наклонившись, он погрузил руки в землю и начал декламировать:

— Уж небо осенью дышало, уж реже солнышко блистало…

Первое впечатление от глубокого, бьющего стихами в самое сердце, растерявшего шутовские, нарочито-громкие интонации голоса Марата затрещало и разлетелось в клочья. Неудивительно, что он филолог — в его чтении слышалась искренняя любовь к слову. А вот что удивительно — всем известные строчки из уст рыжего даже нападавшие на него девушки слушали так же внимательно, как Тютчева в исполнении красавчика-Кости.

К несчастью для рыжего, уважения к слову хватило только на это, и, как только он замолчал, девушка с косой продолжила на него наезжать:

— Тю, «Онегин»! «Онегина» все наизусть знают, а Пушкин — такая глыба, что всегда к месту!

— Ох и вредная ты, Людка! — фыркнул Марат. — Не завидую тому Руслану, который в твои лапы угодит!

Бригада рассмеялась, и я невольно посмеялся вместе с ними. Смеялась и Люда — громко и с вызовом, а когда смех стих, заявила:

— Пушкина читать легко, он всем подходит, а вот Есенин… — она бросила в ведро картофелину и полезла в землю за следующей, начав негромко, пронзительно декламировать. — Отговорила роща золотая березовым, веселым языком…

Читая, Люда не забывала поглядывать на Костю.

— Ха, а Есенин что, не глыба? — справедливо заметил Марат, когда она закончила и сверлила взглядом блондина в ожидании оценки.

Тот молча собирал картошку, и девушка выместила обиду на рыжем, бросив в него комком земли.

— Товарищи филологи! — влез усатый. — Глыбами ударим по раздору в наших дружных рядах! Словом — по усталости! — откашлявшись, он начал «бить». — Земля! Дай исцелую твою лысеющую голову…

Это стихотворение я слышал впервые, но Маяковского ни с кем другим не перепутаешь. Особенно когда его читают вот так, что аж вороны с веток падают. Не от громкости — от мощи.

— Квакая, скачет по полю канава, зеленая сыщица, — на этой строчке усатый подхватил ведро и резко опустил его в двух шагах перед собой дном вверх. — Нас заневолить веревками грязных дорог, — приподняв, выпрямился, держа в руках лягушку.

Мы оценили перформанс смехом и аплодисментами, а в работающей в паре десятков метров от нас бригаде выпрямилась высокая девушка с рыжей косой из-под косынки:

— Ребят, чего это товарищи глыбами швыряются, а мы молчим?

Усевшись обратно на корточки, она продолжила работать, демонстрируя достойный предыдущих «дуэлянтов» уровень чтения:

— Дым от костра струёю сизой стелился по ветру в полях…

После нее выступил стриженный под каре парень из ее бригады. После — наша девушка с русыми кудряшками, Марина. Дальше соревнование стабилизировалось — по одному стиху на бригаду. У меня тряслись руки, и это не от холода — я знал, что неизбежно мы придем к…

— А чего это Юра молчит? — спросила Люда и хихикнула. — Вчера Надьку-то весь вечер под высокую лирику лапать лез!

— В самом деле! — подхватил усатый. — Нехорошо, Сомин — ты отмалчиваешься, а товарищи отдуваются! Похмелье права от коллектива отставать не дает.

Успел узнать: Виктором его зовут. Ну а я нервничаю, но готов — школьную программу после Маратова «Онегина» никто не читал, поэтому, собравшись, я начал декламировать Симонова, стараясь не торопиться, контролировать дыхание и впечатывать картошку в ведро для ритма.

— Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…

Стихотворение я помнил не целиком, но сейчас поэмы читать и не нужно: это соревнование, а не бенефис, достаточно первых шести строф. Концентрируясь на стихе, я почти не замечал окружающего мира, но когда замолчал, увидел на себе одобрительный взгляд блондина-Кости и удовлетворенный — усатого Виктора.

— Вчера-то поталантливей был! — подколола меня «кудряшка»-Марина.

— Оно и понятно — любовь! — заметил рыжий.

Обе бригады заржали, а я пожал плечами и вернулся к картошке — право не отсвечивать дальше куплено, и мне приятно, что «арыец» за меня вступился:

— Чего заладили одно да потому? Мы здесь глыбами кидаемся, а не картошкой в оступившегося товарища. Юра, между прочим, получше тебя выступил, Соколова!

— Правда, Марин. Так все шутки про высокую Юркину любовь раньше времени потратим, — дипломатично поддержала объект воздыханий «косичка»-Люда.

Поэтическое состязание возобновилось, и закончилось к часу дня, когда мы зафиксировали «дружескую ничью» и устроили обеденный перерыв на дальней части поля с классической печеной в золе картошкой. После обеда подуставший за утро народ разморило, поэтому остатки поля мы «добивали» молча, закончив к половине пятого. Здесь состоялось короткое подведение итогов:

— С преимуществом в одно ведро соревнование выигрывает третья бригада. Бригадир — Виктор Лапшин!

Приза нет, но все равно приятно, что я «не подвел коллектив». Вдвойне приятно стало, когда Витя подвел внутрибригадные итоги:

— Молодец, Юра! Ударным трудом свой проступок искупил, больше всех собрал! А ты, Марат, — посмотрел на рыжего. — Собрал даже меньше девчат. На Сомина равняйся — ты же тоже деревенский!

Рыжий залился краской даже несмотря на отсутствие общественного порицания — всем было пофигу, потому двужильные советские филологи похватали ведра и с ними бодрым шагом направились в лес за полем — грибов с собой в город набрать. Отставать от коллектива передовикам нельзя вдвойне, поэтому с ними отправился и я.

Ведро — в левой, чистой, но черной, потому что в поле это не отмыть, руке, в правой — березовый «посох», которым я раздвигаю папоротники и машу пред лицом, сбивая паутину.

Идем цепью, метрах в сорока друг от дружки, под командованием бригадиров и рыжей девушки из соседней бригады: она староста, Ира Ковалева. Еще я узнал, что усатый Витя — член профкома, и для меня в целом полезно, что он живет в моей комнате. С нами живут еще Марат и Костя — нашу четверку очень трогательно не стали разлучать, поселив в доме Афанасия Михалыча.

Срезав четвертый за двадцать минут поисков подосиновик (еще в ведре небольшая семейка опят и одинокий рыжик), я наклонился за сыроежкой. Хаос в голове стал тише, головная боль и усталость приглушили эмоции, и я понял, что смирился. Не знаю почему, но уверен, что обратно меня не перекинет. Сибирь, берег реки Мана — реки пока не видел, но в разговорах упоминалась — леса близ Берети, двадцать третье сентября 1969 года — вот здесь я теперь живу и буду жить.

Колхозник Юра, восемнадцать лет, будущий учитель русского языка и литературы. Хорошо, что Юра смог поступить в институт — я мог бы прийти в нем в себя (!) в казарме бравой Красной армии. Впрочем, может оно и к лучшему — там у меня были бы более понятные перспективы на ближайшие годы.

О, еще две сыроежки!

Гадать что, как и почему смысла нет, а жить нужно. Прямо сейчас все неплохо — молча вкалываем, я похмельный, но уже искупивший. Впереди — филфак. В прошлой жизни толком поучиться очно не получилось, но программа не больно-то изменилась. Но так или иначе я почти все забыл, придется очень много корпеть над учебниками. Хорошо, что это сейчас всецело поощряется.

Отправляйся в ведро, рыжик.

Дальше… Не знаю, что дальше. У Юры есть родители, есть те же соседи по комнате, которые точно заметят перемены. На похмелье списать уже не получится. Если начнутся вопросы, попробую заявить, что эта пьянка так сильно повлияла, что я взял на себя обязательство стать образцовым педагогом.

— Юра! — позвал меня идущий слева Марат.

— Люда! — позвал я идущую справа девушку.

— Витя! — позвала она.

— Надя! — позвал он.

Удивительно — я ощущаю себя инопланетянином. Совсем другие люди. Пьянки, любовь, картошка — это то же самое, но в конце 80-х и тем более в 90-х никто в поле «глыбами кидаться» бы не стал. И то, как они говорят — чисто, без единого мата, и даже подколки какие-то менее обидные, что ли… Сложно понять ту смесь чувств, которая продолжает бурлить в душе. Так, бревно… Повезло — три десятка опят.

Сбор грибов закончился в половину девятого, когда солнышко начало прятаться за кромки деревьев, и пришлось возвращаться на поле.

— На картошку все силы ушли видать! — подколол меня Марат, когда мы принялись мериться уловом, и выяснилось, что я собрал меньше всех — едва треть ведра. — Ниче, мы товарищей в беде не бросаем, — сыпанул из своего, полного с горкой, ведра.

Получилась почти половина.

— Кто картошку, кто грибы — на то товарищи и нужны, — добавил из своего, тоже полного, Костя.

Три четверти.

— Ну, по ведру на брата набрали, — поделился и Виктор.

Чуть ниже кромки получилось. В душе что-то шевельнулось. Трогательно.

— Спасибо, мужики.

— Да че там, все равно вместе жрать будем, — хлопнул меня по плечу рыжий, и мы пошли грузиться.

Пока основная часть студентов ходила по грибы, остальные пробежались по деревне, собрав наши вещи. Проверять на честность никому и в голову не пришло — не те времена, не те люди. Помимо вещей, в тентованном кузове выделенной нашей бригаде «Шишиги» нашлось восемь полнехоньким мешков картошки — по одному на работника. Хорошее подспорье для выживания в общаге.

Твердые, неудобные лавки вдоль бортов хуже, чем нормальные сиденья автобуса, но усталость брала свое: едва мы расселись, и «шишига» тронулась, почти все прикрыли глаза и погрузились в дрему. Отрываться от коллектива я не стал и здесь, на удивление быстро вырубившись и проснувшись дважды: в первый раз машина попала в особо глубокую колдобину, и я чуть не свалился со скамейки, а второй — когда мы почему-то остановились. В кузове было темно, но сидящий с краешка я отодвинул заднюю стенку тента, увидев покрывшееся звездами небо, темную, лишенную фонарей, улочку, и услышал тихий разговор со стороны кабины:

— … И Даше привет передай обязательно, — попросил женский голос.

— Передам, теть Ань, — ответил мужской. — Извините, поздно уже, а нам еще пилить и пилить. А мне на смену завтра в шесть утра.

Водитель наш, молодой человек лет двадцати пяти. Мне приветливей других кивал, и даже руку жал — полагаю, был знаком с Юрой до моего появления.

— Сейчас, Антошка, я мигом, — тоном «что ж я не подумала» ответила женщина, и я услышал шаги.

Через пяток секунд в проеме тента появился подсвеченный габаритными огнями «шишиги» силуэт женщины в темном платке, едва различимым худым лицом и в пальто. В руках она держала большую эмалированную кастрюльку, а с левой руки свисала авоська:

— Ой, Юрка, а ты с краешка, оказывается! — тихо, чтобы не будить ребят, обрадовалась она.

Напрасно — все уже проснулись, просто пока не знают, нужно ли открывать глаза. А у меня внутри будто что-то оборвалось. Глаза бегали по плохо освещенному лицу, фиксируя широкую улыбку, легкое волнение и очевидную стеснительность. И любовь — ту, что бывает только в одном случае. Собрав волю в кулак, я выдавил улыбку:

— Привет, мам.

Нет твоего сына больше. Я здесь не причем, но разбираться с последствиями придется мне. Так, женщина держит тяжести, а я сижу — нехорошо. Выпрыгнув из кузова, я потянулся к кастрюле:

— Давай помогу.

— Да чего выскочил-то? — засуетилась она, но кастрюльку отдала. — Пирожков вам нажарила, устали поди, по дороге покушаете. Я и Антошку угостила, — кивнула в сторону кабины и едва различимым шепотом спросила. — Поладил с ребятами?

— Поладил, — эта моя улыбка вышла менее вымученной. — Пересыпать? — качнул кастрюлей.

— Да ну, вы с поля, грязное все, — отмахнулась она. — Отец послезавтра к тебе заедет, ему отдай. Заодно одежду грязную, чего тебе там в общежитии с тазиками возиться?

В смысле «отец»⁈ В смысле «послезавтра»⁈

— Хорошо, — я поставил кастрюлю на скамейку.

— Теть Ань, ехать надо! — жалобно поторопил нас водитель.

— Все, на, — она отдала мне авоську, обняла и чмокнула в щеку. — Все, лезь обратно, да с ребятами поделиться не забудь, — подтолкнула. — Учись хорошо, сынок, в люди выйдешь. Послезавтра в шесть тридцать, запомни, а то в общагу-то отца без тебя не пустят!

Конец ее речи я слушал уже из кузова, под звуки заведенного мотора.

— Запомню. Спасибо, мам! — третья улыбка получилась уже почти настоящей.

Мы тронулись, и я помахал в ответ незнакомой женщине, которую мне придется научиться называть «мамой» так, чтобы внутри все не сжималось в противный, замешенный на страхе, вине и стыде клубок.