Правда, всегда

Глава 13

Мак

Блять, это лучший чертов сон за хрен знает сколько времени. Мое тело обвивает Ли. Одна рука теребит ее сосок, пока тот не становится тугим и твердым, палец другой руки кружит по ее клитору в дразнящем ритме, а ее задница трется обо мне. Все ощущается настолько реально, что я хочу открыть глаза и проверить, но не делаю этого. Я не осмеливаюсь вырвать себя из этой фантазии. И только когда мое имя срывается с ее губ в стонах, глаза распахиваются сами. О, черт… это вовсе не сон.

— Ли… — даже для моих ушей голос звучит болезненно.

— Тсс, не надо. Пусть это не будет реальностью. Если это реально, кто-то из нас это остановит, — ее заспанный голос эхом разносится по тихой комнате.

— Если ты действительно этого хочешь, ты знаешь, что нужно сказать, — говорю я, и голос у меня такой хриплый от сна, что я едва его узнаю. Мои губы находят ее шею, и я жду ответа.

— Зеленый. Трахни меня, Мак, — выдыхает она.

Не. Слова. Блять. Больше.

Убирая руки с нее, я стягиваю боксеры вниз по ногам, а потом делаю то же самое с ее трусиками, на что она отвечает глухим стоном недовольства.

— Кто-то сегодня с утра особенно жадный, — на моем лице расползается широкая улыбка.

Я тянусь к джинсам на полу, достаю презерватив и надеваю его, прежде чем обхватить ее бедро рукой. Поднимаю его и закидываю себе на ногу, чтобы она была полностью раскрыта для меня и не могла пошевелиться без моей помощи. Головка моего до предела возбужденного члена касается ее входа. Я замираю на секунду. Я не могу позволить, чтобы она потом пожалела об этом, когда окончательно проснется.

— Лелони, ты увере…

Она перебивает меня, прижимаясь обратно, принимая меня полностью.

Еб твою мать.

За все двадцать два года, что я живу на этом свете, я никогда не чувствовал ничего настолько охуенного. И я точно знаю, что дело не в том, что уже больше года я не трахал никого, кроме своей руки. Все потому, что это она. Ли. Это ее тугие, мокрые стеночки сжимаются вокруг меня так, что я едва держусь, чтобы не кончить сразу. Она издает глухой, хриплый стон:

— Куилл…

— Да, красотка. Ты такая охуенно вкусная. Черт, Ли. Ты обхватываешь меня так, будто была создана, чтобы принимать именно меня.

— Зеленый. Двигайся, пожалуйста, Куилл.

Она умоляет так охуенно красиво. Я выхожу из нее и медленно вхожу обратно, двигаюсь гораздо медленнее, чем обычно, просто чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Когда она не выражает ни капли недовольства, я начинаю наращивать ритм, тот самый, от которого мы оба вот-вот сорвемся в оргазм. Моя рука скользит вниз по ее животу и вновь начинает терзать ее клитор. Вторую руку я завожу под ее тело и поднимаю, чтобы обхватить ее горло. Я даже не сжимаю, просто держу его в своей ладони. Она еще ни хрена не готова к тому, что я на самом деле хочу с ней делать, но мне нужно хотя бы приучить ее к тому, что моя рука будет лежать здесь. Я уже чувствую, как мои яйца напрягаются, а желание жжет у самого основания позвоночника. Голова Ли откинута назад мне на плечо, и я не могу оторвать взгляд от ее лица, перекошенного от наслаждения. Глаза закрыты, губы чуть приоткрыты, она вся в ожидании кайфа, который я ей обещал.

Я чуть меняю угол, поднимая бедра, и мой член касается той самой точки внутри нее. Той, от которой она улетит к чертовой луне. Судя по стону, что срывается с ее губ, и глазам, которые распахиваются в шоке, можно с уверенностью сказать: до меня туда никто не добирался. И это охуенно.

— О, Боже, я почти... Блять, я так близко... — ее дыхание сбивается, и я чувствую, как она начинает сжиматься вокруг меня. Она действительно на грани.

— Попробуй еще раз, Лелони. В этой постели ты зовешь по имени только одного мужчину, и уж точно это не Бога.

Мои пальцы сжимают ее клитор, в то время как вторая рука чуть сильнее обхватывает ее горло. Даже не настолько, чтобы перекрыть дыхание, скорее легкое напряжение пальцев, чем давление. Но этого, в сочетании со всем остальным, хватает, чтобы она слетела с катушек. Оргазм накрывает ее резко, почти яростно, и она кричит мое имя, захлебываясь в разрядке. Я больше не могу сдерживаться и кончаю следом за ней, с ее именем на губах.

Объятия после секса никогда не ощущались вот так. Да, я это делал раньше — это часть того, как я обычно забочусь о женщинах, с кем я трахаюсь, но раньше в этом не было такого спокойствия. А сейчас я лежу, прижав к себе Ли, и провожу рукой по ее мягкому, послушному телу, и не могу представить себе ни одного места на земле, где бы я хотел быть больше, чем здесь. В голове начинает шуметь, но я отбрасываю это куда подальше. Я не позволю этой херне испортить такой момент.

Это странно, потому что я никогда не думал, что такие слова вообще могут прозвучать из моих уст. Я не зависим от алкоголя. У меня есть работа, я провожу время с семьей, и, как оказалось, теперь еще и встречаюсь с кем-то. Если бы я был алкоголиком, я бы не справлялся ни с одним из этих пунктов.

Но при этом я человек, привязанный к распорядку. Мне важно, чтобы мой график оставался стабильным. Так уж получилось, что частью этого расписания является то, что я выпиваю пару стаканчиков перед встречей, еще один перед работой и иногда немного, пока прочесываю самые темные уголки Интернета. Моя работа морально выматывает. Мне просто нужно как-то приглушать это, чтобы не сойти с ума от всего дерьма, с которым приходится сталкиваться каждый день и каждую ночь.

Ли переворачивается на спину и смотрит на меня:

— Ну…

Я не сдерживаю смех, он сам срывается с губ:

— Ну?

— Это… произошло. Похоже, с медленным темпом у нас не особо получилось.

Моя рука продолжает легко скользить от ее горла вниз, между грудей, к верхушке ее щелочки, а потом снова поднимается. Я медленно и размеренно вожу ладонью под ее худи, от шеи до киски и обратно, и говорю:

— А кто сказал, что мы не можем идти медленно? Технически, для меня это было как раз медленно. Ты ведь даже не полностью голая.

Она закатывает глаза с улыбкой:

— Ты просто невозможный. И вообще, что значит «это было медленно для тебя»?

— А можно я наложу вето?

Она мотает головой:

— Нет, мы договаривались, что вето, только на тяжелые темы. А это просто звучит так, будто тебе стыдно.

— Мне не стыдно, Умная девочка. Я расскажу. Просто не хочу, чтобы ты думала, будто тебе нужно быть кем-то другим другим ради меня, или притворяться, что тебе нравится то, что на самом деле не нравится.

Это привлекает ее внимание. Она морщит нос и хмурит брови. Такая, блять, милая, что у меня аж дыхание перехватывает.

— Объясни, — в голосе звучит такая уверенность, что мой член тут же дергается в ответ.

Я не успеваю ответить, потому что вижу, как ее взгляд цепляется за мою татуировку. Ее татуировку. Азиатская лилия-звездочет занимает почти всю левую часть груди. Она, скорее всего, не заметит, но в линиях каждого лепестка спрятана буква R. Это была моя первая татуировка, я набил ее в восемнадцать. И это единственная татуировка с цветом на всем моем теле.

— Вау, это… Мак, это просто потрясающе. Лилии-звездочеты — мои любимые цветы. Но почему она единственная цветная? — ее пальцы осторожно обводят контур, будто цветок может соскочить с моей груди и ожить.

— Потому что это единственная, что имеет значение, — я стараюсь вести себя так, будто она только что не выбила из меня всю почву под ногами. Я знаю, что это ее любимый цветок. Именно поэтому он здесь. Но она пока не готова узнать об этом.

— Нужно наложить вето?

— Да, давай вето, — я целую кончик ее носа.

— Ладно, возвращаемся к теме спальни. Объясняй, — она так резко меняет тему, что мне нужно несколько секунд, чтобы сориентироваться.

— Мои вкусы в постели… скажем так, эксцентричные, — я стараюсь мягко подвести к разговору, но, по правде говоря, можно ли вообще начать такую тему легко?

— А если говорить прямо? — она поднимает одну бровь, и от этой дерзости у меня в голове вспыхивает одна-единственная мысль: как же я хочу выбить из нее всю эту чертову спесь.

— Говоря прямо, я был участником восьми разных клубов, от здешних до нью-йоркских. Раньше ездил туда, чтобы удовлетворить свои желания. Но вот уже как тринадцать месяцев, ни в один не ходил.

Она убирает мою руку со своего живота, где она только что покоилась, и поднимается, опираясь спиной о изголовье кровати.

— Что, прости?

— Я увлекся этим еще до того, как мне вообще исполнилось восемнадцать. В прошлом году случилась одна херня, и я завязал. С тех пор у меня не было ни одной партнерши. До этого утра.

Я вижу, как в ее голове лихорадочно крутятся мысли.

— То есть ты... покупаешь женщин? — она вскакивает с кровати, хватает телефон с тумбочки и подносит его к уху. — Тебе нужно уйти. Все это было ошибкой. Уходи.

Я не успеваю ничего сказать, как на том конце провода уже берут трубку. Мне не приходится долго гадать, кому она звонит.

Ее голос срывается, когда она говорит:

— Дитер. Ты где? Он такой же, как они. Забери меня.

Нет. Ох, дерьмо, нет. Я разрываюсь между желанием успокоить ее и необходимостью заставить выслушать меня. Я не могу позволить ей думать, что я, блять, покупаю женщин. Подхожу к ней медленно, наклоняюсь и аккуратно вынимаю телефон из ее руки, подношу к уху:

— Дитер.

Голос на том конце буквально кипит от ярости, он звучит так, будто к концу этого утра у меня уже не будет члена.

— Что ты, блядь, сделал с моей сестрой, Бирн? Сейчас только восемь утра, как ты уже успел все проебать?!

— Ничего. Я ничего не сделал. С ней все в порядке. Мне просто нужно объяснить ей, что это за клуб, и все.

Дитер понимает, о чем я говорю, потому что он тоже там состоит.

— Ты клянешься, что это все? — слышу, как в его голосе злость понемногу уходит.

— Клянусь. Поговори с ней. Скажи ей, что я, блять, не торгую женщинами. Я должен это исправить.

Я возвращаю ей телефон и начинаю натягивать боксеры и джинсы, пока она заканчивает разговор с братом. Чувствуя, как фляжка давит на бедро, выхожу из ее комнаты в поисках того, что поможет заставить ее меня выслушать.

Дойдя до прачечной в конце коридора, я достаю фляжку из кармана и опустошаю ее до дна. Найдя то, что мне нужно, возвращаюсь обратно в спальню.

Мы сталкиваемся в дверях, она как раз идет из кухни.

— Это зачем? — ее пульс резко учащается, когда она замечает веревку в моей руке.

— Пойдем, я тебе покажу.

Ли уже несколько минут смотрит на меня так, будто я окончательно ебнулся, пока я привязываю веревку к стойкам ее изголовья, а потом занимаюсь скользящими петлями для своих запястий. Я никогда раньше не делал ничего подобного. Я живу за счет контроля. Я держу все в своих руках и ни за что не отдам его кому-то еще. Но Ли должна понять, что это не насилие и не абьюз, что за этим не стоит ни агрессия, ни угроза. Это доверие. Это выбор. Это безопасность. Когда я заканчиваю с узлами, я разворачиваюсь к ней.

— Ладно, смотри, как это будет. Я сяду, облокотившись на изголовье, а ты наденешь на мои запястья эти наручники. Как только ты их затянешь, я больше никуда не денусь. Я не смогу пошевелить руками, не затянув веревку сильнее. Я буду полностью в твоей власти. Я расскажу тебе все, что ты захочешь знать, но так ты будешь уверена, что я не вскочу и не причиню тебе вреда.

Она переводит взгляд с веревок на меня, пока я устраиваюсь у самого центра изголовья.

— Ты не сможешь их развязать? Вообще?

Я качаю головой и отвечаю:

— Нет, детка. Я не смогу.

Мои руки лежат по бокам, полностью расслабленные, пока она подходит ко мне и застегивает наручник на моем левом запястье, а потом переходит к правому. Сделав это, она отступает от кровати, и в ее глазах появляется дерзкий, опасный блеск.

Если бы я сейчас не взмок от пота и мое сердце не хреначило, как будто вырывается наружу, я бы, наверное, успел оценить, насколько охуенно она сейчас выглядит.

— Потяни, — требует она, и я вижу, как ощущение власти захлестывает ее целиком.

Желание проучить ее сейчас почти невыносимо, но это нужно ей. И это была моя идея. Поэтому я молча дергаю за веревки, заставляя их впиться в запястья еще сильнее.

— Видишь? Я не могу никуда уйти.

— Ты насилуешь женщин, — произносит она так, будто это установленный факт. И от одного только звучания этих слов у меня начинает подступать тошнота.

— Нет. Никогда. Я бы не смог, — говорю я честно. — Если бы я правда был таким, ты думаешь, Дитер стал бы просить тебя выслушать меня?

Она обдумывает это в течение минуты, прежде чем заговорить:

— Ладно, тогда объясни мне. Потому что ты же знаешь, через что мы с Никс прошли. А «клубы» в нашем мире — это места, где женщин покупают и продают.

— Во-первых, я взрослый мужчина, который играет только со взрослыми людьми, прошедшими проверку документов и медицинские обследования. Я не делаю ничего без презерватива, стоп-слова и подробного разговора о границах. Во время сессий в организме ни у кого не должно быть никаких веществ. Места, куда я раньше ходил, работают легально. Все приходят туда по собственной воле и платят за это. Если тебе нужно, чтобы доверять мне, я могу достать тебе отзывы и рекомендации. У меня никогда не было проблем с сабмиссивами.

— Тебе нравится контролировать? — это единственное, что она отвечает.

— Да.

— Вы заранее договариваетесь том, что вы собираетесь делать?

Она права, этот разговор чертовски неловкий. Обычно таким он не бывает. За эти годы я провел тысячи таких бесед. Но сейчас я говорю с женщиной, на которой бы женился, не задумываясь, если бы был хоть малейший шанс, что она не рассмеется мне в лицо, услышав предложение.

— Да, Красотка. Подписываются контракты. Все официально, все легально.

— Ты сказал "другие взрослые".

— Да. От двадцати одного года минимум и до тридцати трех максимум, — я даю ей больше информации, чем она просит, потому что не хочу, чтобы у нее оставались хоть какие-то сомнения.

— Нет, я имею в виду, ты не сказал «женщины». Ты специально сказал — другие люди.

А, вот о чем она.

— У меня были и мужчины, и женщины в роли сабмиссивов, если ты об этом.

Реакция, которую я ожидал, так и не приходит. Она просто кивает:

— Ладно. Ты сказал, что завязал тринадцать месяцев назад. Почему?

Блять.