Правило плохого парня

ГЛАВА 13

СЕЙНТ

Она абсолютно права насчет этого. Чем быстрее я проникну в их жизнь — тем лучше. В этом и есть суть яда… даже самая малая доза может быть смертельной. Он может распространяться медленно, разрушая все на своем пути, но в итоге делает именно то, для чего предназначен.

Уничтожает.

И я отравлю семью Руссо — капля за каплей.

— Я согласен.

Ее рот приоткрывается, глаза расширяются от шока.

— Правда?

Я пожимаю плечами, не желая казаться слишком уж жаждущим разрушить ее жизнь.

— Ага. Мне нужно время на льду — почему бы и нет? Могу побыть твоей игрушкой пару недель, если взамен получу покой и тишину.

Она смотрит на меня с подозрением, будто не может поверить, что я действительно соглашаюсь на ее предложение. И если бы то, что она предлагает, не было таким заманчивым — ни за что на свете я бы добровольно не согласился проводить с ней больше времени. Но результат стоит пары дурацких мероприятий.

Она уставилась на меня, приподняв брови, ладонью уперевшись в бедро.

— Ты правда согласен? Понимаешь, это должно выглядеть убедительно, чтобы мои родители поверили.

Есть способы и похуже провести время, чем тусоваться с богатыми ублюдками и, скорее всего, получить бесплатную еду. Для парня вроде меня это редкость. Не то чтобы ей нужно это знать.

— У меня никогда не было проблем с тем, чтобы убедить кого-то, что я мудак, Золотая Девочка.

— Ты прекрасно понимаешь, что я не об этом.

Я усмехаюсь, приподнимая плечо.

— Волнуйся за себя. Ты выглядишь так, будто вдохнула пердеж, как только оказываешься в трех шагах от меня. Будет сложно убедить людей, что мы вместе, если ты будешь вот так корчить рожи.

Она сужает глаза, затем закатывает их.

— Прости, находиться рядом с тобой — уже испытание.

— Да, мне это часто говорят. Особенно после того, как проведут ночь, скача на моем чле…

Она резко протягивает руку и зажимает мне рот ладонью, неожиданно даже для себя обрывая меня. Ее пальцы мягкие, теплые, слегка влажные — прижаты к моим губам.

Я приоткрываю рот и слегка прикусываю ее палец, заставляя ее ахнуть и бросить на меня сердитый взгляд.

Так же быстро, как и прикоснулась, она отдергивает руку, опуская ее вдоль тела будто обожглась.

— Я уже услышала о твоем… члене больше, чем хотела бы знать. Может, хватит? — ее горло двигается, она сглатывает. Я ухмыляюсь, приподнимая бровь, и она снова закатывает глаза. На языке уже вертится очередная похабная шутка, но она опережает меня. — Мне, конечно, нужен твой грубый, брутальный мудацкий образ, чтобы произвести на них впечатление. Но при этом ты не должен переигрывать до такой степени, чтобы мои родители решили, будто я бросаю университет ради свадьбы с тобой.

Меня передергивает от этой мысли.

Я? Женат?

Ну нет, хрен там.

Хотя… часть про лишение невинности меня вполне устраивает, так что, пожалуй, я даже за.

— Я буквально читаю твои мысли. Прекрати.

— Ты сама это сказала, а не я, — хмыкаю я. — Выброси эти мысли из головы, Золотая Девочка. Ладно, что еще? У меня дела.

— Ах, да, конечно. Нельзя же заставлять твой фан-клуб ждать.

Я киваю, перекладывая клюшку из руки в руку.

— Тяжелая работа, но кому-то же надо ее делать. Я очень серьезно отношусь к своим обязанностям.

Мои губы растягиваются в кривой усмешке, обнажая зубы. Я даже не пытаюсь сдержать улыбку, видя, как ее щеки заливает прелестный румянец, а она качает головой. Обожаю выводить ее из себя, злить, провоцировать на реакцию. Это будоражит кровь. И дается так легко.

Я разворачиваюсь, чтобы уехать, но ее голос звучит сзади:

— Нам нужно обменяться номерами, чтобы я могла связаться с тобой вне катка.

Медленно поворачиваюсь.

— Скажи свой, позже запишу.

— Как ты его запомнишь без телефона? — настороженно спрашивает она.

Я стучу пальцем по виску и наблюдаю, как она закатывает глаза, прежде чем продиктовать номер.

Уверена, наверное, что я просто тупой спортсмен. Но она офигеет, узнав, что у меня средний балл 3.7. Именно поэтому я вообще могу учиться в Орлеанском Университете — у меня стипендия. Без нее даже хоккея было бы недостаточно.

— До скорого, Золотая Девочка.

— К несчастью для меня, Сатана.

Заехав к Томми после катка за деталью для мотоцикла, я подъезжаю к своему дому уже затемно. Я выжат как лимон после тренировки, занятий и катания за один день, но еще куча домашней работы ждет своего часа — нужно успеть сделать до полуночи.

В окнах моего старого, обшарпанного трейлера, где я вырос, горит тусклый теплый свет. В детстве я стеснялся здесь жить. В этой жестяной консервной банке, которую давно пора было снести.

Раньше он не был в таком ужасном состоянии. Конечно, это никогда не был особняк в Беверли-Хиллз, но хотя бы выглядел пригодным для жизни. Сейчас же с каждым днем он все больше напоминает развалюху. Я кошу газон и выношу мусор, но у меня нет ни времени, ни денег на полноценный ремонт.

Нужны новые крыльцо, крыша, свежая покраска и чистка стен. Может, в следующий выходной — если он вообще когда-то будет — я хотя бы отмою стены, чтобы это не выглядело как притон.

Припарковав байк, я засовываю ключи в карман спортивных штанов и тащу себя и все свои вещи через входную дверь, тут же натыкаясь на удушливый запах перегара и пота.

Что, впрочем, неудивительно. Единственное, в чем мой отец преуспел — это в том, чтобы быть пьяным неудачником.

— Закрой дверь, пацан. Выпускаешь весь холод, — хрипит он из кресла перед телевизором, голос хриплый, слова слегка заплетаются.

Я закатываю глаза, хлопаю дверью. Даже не смотрю в его сторону — и так знаю, что увижу: старую заношенную майку, воняющую так же, как и он, трусы, которые он не менял несколько дней, и банку пива в его жилистой руке, пока он пялится в повторы рестлинга по телику.

Я думал об этом сотни, может, тысячи раз за последние десять лет. Что если бы я ненавидел его чуть меньше, мне бы почти стало его жаль. Его отвратительное существование скатилось к этому — спиваться перед раздолбанным телевизором в трейлере-развалюхе. Это его жизнь. Это все, что у него есть, и это… грустно.

Но он сам выбрал эту жизнь. Он делает этот выбор каждое утро, когда просыпается. И я ненавижу его за каждый день, который мне и маме пришлось терпеть его эгоистичные решения. За то, что заставил нас страдать, потому что он слабый тупой ублюдок, который напивается и пытается выместить злость на нас.

В детстве он часто лупил меня. Когда я был меньше его. Но сейчас… чаще всего он знает, что лучше не лезть. Только когда совсем не соображает от бухла.

Я никогда не отвечаю. Никогда не опускаюсь до этого дерьма, потому что знаю: если начну… не уверен, что смогу остановиться, когда все это вырвется наружу. Годы сдержанной ярости, боли, разочарования. Не знаю, достаточно ли я хороший человек, чтобы не дать этому гневу поглотить себя.

Я никогда не стану таким, как он. Даже если это убьет меня. Даже если иногда уйти — самое сложное, что приходится делать, когда он напивается и лезет к маме.

В такие ночи все перед глазами становится красным. Я чувствую, как теряю контроль.

В такие ночи мне кажется, что я действительно становлюсь таким, как он, и паника сжимает грудь.

— Сейнт?

Мой взгляд падает на маму, появившуюся в конце темного коридора. Она кутается в свой поношенный коричневый халат. Меня бесит, как это старое тряпье висит на ней, словно поглощая ее, — все из-за стресса и того, что она заботится об отце вместо того, чтобы следить за собой.

— Привет, мам, — я открываю дверь в свою комнату, ставлю сумки на пол и поворачиваюсь к ней. — Извини, что поздно. Заехал к Томми за деталью.

— Не извиняйся. Я просто хотела дождаться тебя, убедиться, что ты добрался. Ты же знаешь, как я волнуюсь, когда ты на этом мотоцикле. Оставила тебе тарелку красной фасоли в микроволновке, — говорит она, а я обнимаю ее, упираясь подбородком в макушку. Она кажется такой маленькой и хрупкой в моих руках, что-то темное и тяжелое сжимается у меня внутри.

— Спасибо, мам. Ты как? Как день прошел? — я отстраняюсь, разглядывая ее: темные мешки под глазами, морщинки в уголках, на лице написана усталость.

Ее глаза такого же темно-шоколадного оттенка, как и мои. Единственное, что я унаследовал от нее.

Раньше мама была другой. Счастливее, веселее, хоть я и был слишком мал, чтобы хорошо это помнить. Времена до того, как все пошло под откос и моя жизнь не превратилась в дерьмо.

Когда мама еще улыбалась и смеялась. Я скучаю по ее смеху.

Если во мне есть что-то хорошее… то только благодаря ей.

Если бы не она и не мои подработки у Томми, у нас не было бы даже этого трейлера. Хотя, честно говоря, мы все равно едва сводим концы с концами.

Чаще всего у нас на ужин фасоль и то, что я могу урвать в кампусе за копейки. Меня больше не смущает наш дом — я перестал париться об этом давно. Я не приглашал друзей в гости еще со школы. Если кто-то подвозил, мы останавливались у магазина в соседнем квартале.

Мне было стыдно за то, где я живу и откуда родом.

Но оказалось, дело не в доме и не в бедности. А в том, что мой отец — алкаш и мразь.

Я мог бы придушить этого ублюдка голыми руками и не почувствовать ни капли сожаления.

Может, в другой жизни я мог бы быть хорошим парнем. Но с кровью отца в жилах я был обречен с самого начала.

— Я же говорил тебе сто раз, мам, со мной все в порядке. Я слишком упрямый, чтобы сдохнуть, — ухмыляюсь я, пытаясь разрядить обстановку. — Спасибо за ужин. Я голодный как волк.

Она кивает, и ее взгляд смягчается.

— Не за что, сынок. Твой… — она замолкает, бросая взгляд в сторону отца. — Отец сегодня не в духе. Лучше держись от него подальше, ладно?

Да, у меня нет никакого желания связываться с ним сегодня. Так что я возьму ужин и засяду в комнате до утра, запершись на ключ.

Попрощавшись с мамой и взяв свои вещи, я иду через гостиную, сдерживая желание пнуть кресло, в котором отец уже отключился — пьяный, под кайфом или, скорее всего, и то, и другое.

Он даже не шевелится, когда я прохожу мимо, только храпит. Как бы это ни было смешно, я предпочитаю иметь дело с этой его версией, а не с той, где он только начинает буянить или пускает в ход кулаки, чтобы выместить злость. Придирается ко мне без причины.

Стены в коридоре, ведущем в мою комнату, испещрены дырами размером с кулак. Постоянное напоминание, что моя жизнь никогда не будет нормальной. Пока я не уберусь отсюда.

Но так было не всегда.

По крайней мере, в тех немногих воспоминаниях, что остались. Мы никогда не были богаты, у нас почти ничего не было. Все с чужого плеча, но хотя бы отец не был пьяницей и наркоманом.

За это я могу благодарить Эдварда Руссо.

Он стал катализатором, уничтожившим мою жизнь.

Если бы не он, мой отец никогда не упал со строительного каркаса. Его бы не подсадили на обезболивающие, которые прописали врачи, и он не начал бы глушить их алкоголем. Не стал бы тираном.

Ничего этого бы не случилось, если бы Руссо взял на себя ответственность за халатность своей компании. Вместо этого он подделал отчеты, заявив, что отец уже был наркоманом и упал из-за того, что был под кайфом.

Все только чтобы его компания не получила негатива и не пришлось выплачивать компенсацию за неисправную страховку, которую должен был проверить инженер по технике безопасности.

Отец несправедливо потерял работу, и вдруг все посыпалось разом. Горы медицинских счетов, которые мы не могли оплатить. Он не мог работать из-за травмы, а пособие ему не дали, потому что он «уволился по собственному».

А еще он подсел на обезболивающие, которые прописали врачи.

Ничего из этого не должно было случиться. Но случилось.

И миллионер вышел сухим из воды, пока мы живем в кошмаре.

Теперь его очередь.