Правило плохого парня

ГЛАВА 48

ЛЕННОН

В этом бетонном зале ожидания так холодно, что пальцы на ногах онемели и начали синеть в «лабутенах».

Прошло несколько часов с тех пор, как задержали Сейнта, и большую часть этого времени я провела в слезах, кажется, во мне уже не осталось слез. Я пыталась стереть размазанную тушь с щек влажной салфеткой в уборной, но это мало помогло.

Мои глаза опухли и покраснели, живот скрутило в тугой узел, от чего меня тошнит. И еще я даже не могу вспомнить, когда в последний раз ела. На ногах появились волдыри от того, что я ходила в туфлях на шпильке, но я не могла усидеть на месте, охваченная тревогой.

Опускаю голову в ладони, когда очередная волна слез грозит пролиться, и слышу, как щелкают двойные двери. Мои глаза устремляются к двери, я жду, затаив дыхание.

Секундой позже дверь открывается, и Сейнт выходит. Все мое тело обмякает от облегчения, и на этот раз слезы не похожи на те, что я проливала всю ночь.

— Сейнт, — его имя срывается с моих губ, когда я бегу к нему так быстро, как только могут нести меня ноги в этих каблуках, и бросаюсь в его объятия. Мои руки обвивают его шею, и я сжимаю его так крепко, что боюсь, что могу причинить боль. — Я так волновалась. Я… я сходила с ума… — замолкаю, когда горло сжимается от эмоций.

Его рука скользит по моим волосам, когда он прижимает губы к моему лбу.

— Я в порядке, малышка. А ты в порядке?

Я не могу сдержаться — смесь рыдания и смеха вырывается из меня, и он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, убирая волосы с моего лица.

— Эй, эй, поговори со мной.

Его большие пальцы скользят по моим щекам, стирая слезы, когда они катятся.

— Боже, Сейнт, тебя же арестовали. Ты провел пол ночи в тюрьме, а ты беспокоишься обо мне?

— Да, черт возьми, беспокоюсь. Я сходил с ума, сидя там, не имея возможности добраться до тебя, — шепчет он. — Мне…

— Не смей извиняться, — перебиваю я. — Нет. Тебе не за что извиняться, — на мгновение он молчит, его глаза изучают мои. — Давай поедем домой, хорошо? Я не хочу, чтобы ты больше находился в этом месте. Жаль, что тебе вообще пришлось здесь оказаться.

Его челюсть напрягается, когда он берет меня за руку и переплетает наши пальцы, и я киваю.

К счастью, не потребовалось много времени, чтобы вызвать такси, и через двадцать минут мы подъезжаем к моей квартире.

Сейнт молчал всю поездку, его взгляд был прикован к окну, что было для него нехарактерно. Даже когда мы заходим в мою квартиру и направляемся в спальню, он все еще погружен в свои мысли.

Я закрываю за нами дверь и поворачиваюсь к нему, наблюдая, как он опускается на край моей кровати и смотрит в пол.

— Что не так? — спрашиваю я.

Он поднимает на меня взгляд:

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Мое сердце сжимается от выражения его лица и серьезного тона голоса.

Я киваю, с трудом сглатывая от волнения:

— Это как-то связано с тем, что ты сказал моему отцу?

Эта мысль не дает мне покоя с того момента. У меня внутри какое-то грызущее чувство, что я не вижу полной картины, что мне не хватает каких-то кусочков, которые я не совсем понимаю. Сейнт знает что-то о моем отце.

— Да.

Я слегка пошатываюсь, и он ругается, вскакивая с кровати и мягко хватая меня за руку:

— Просто… присаживайся, хорошо? Давай помогу снять.

Я уже не чувствую своих ног. Они давно онемели, но все равно Сейнт подводит меня к кровати и усаживает на край. Затем ловко расстегивает тонкие ремешки на щиколотке и снимает туфли. Я шевелю пальцами, чтобы вернуть им чувствительность.

Сейнт выпрямляется во весь рост и засовывает руки в карманы брюк. Белые рукава его рубашки закатаны до локтей, и его татуированные, жилистые руки отвлекают меня.

— Леннон, — я поднимаю голову, и он тяжело сглатывает. — Мне нужно, чтобы ты кое-что поняла, прежде чем я расскажу тебе, хорошо?

Увидев мой кивок, он продолжает:

— Единственный человек в моей жизни, от которого я когда-либо чувствовал какую-либо любовь, — это моя мать, и даже тогда… казалось, что ее любовь ко мне всегда отходила на второй план по сравнению с моим отцом. Я понимаю, что это звучит ужасно, и так оно и есть, но это правда. Иногда я задаюсь вопросом, способен ли вообще любить кого-то. Как я могу, когда единственная любовь, которую я когда-либо видел, была эгоистичной и токсичной? Разрушительной. Болезненной.

Я прикусываю внутреннюю часть щеки, чтобы не заплакать, но это не помогает. От боли слезы только быстрее наворачиваются на глаза.

Он выдыхает прерывисто, словно выталкивая яд из легких.

Я хочу дотянуться до него, но остаюсь на месте, поскольку именно он создал эту дистанцию.

— Я испорчен, Леннон. Мое сердце испорчено.

Я качаю головой, отрицая каждое слово, но он продолжает.

— Я — продукт испорченной семьи. Отца-наркомана-тирана. И я в ужасе от того, что могу стать таким же, как он, — его глаза так пристально смотрят в мои, что мое сердце замирает. — Я не рассказал тебе всю правду. Намеренно скрывал это от тебя, и я так сожалею, малышка.

Я не понимаю, что происходит. О чем он говорит?

Он делает паузу, проводя рукой по волосам, дергая за пряди:

— Мой отец работал в «Руссо Интерпрайзес». Твой отец был его начальником.

Когда он это говорит, я чувствую, будто пол уходит из-под ног. Что?

— Почему ты не сказал мне об этом? Я не понимаю.

— Потому что, малышка, твой отец — человек, стоящий за всеми ужасными вещами, которые случились с моим отцом.

Тяжелая, парализующая тишина наполняет комнату, и я резко вдыхаю, но это никак не помогает прояснить голову.

— Мой отец… работал в обслуживании. Он был сварщиком-строителем, так что ремонтировал любые проблемы с металлическим фундаментом и тому подобное. Он работал на конструкциях в нескольких этажах над землей и был привязан, как и положено по технике безопасности. Но крепление подвело, и он упал. Перелом позвоночника, сломанный позвонок, грыжа межпозвоночного диска. Он провел шесть месяцев в больнице, еще шесть — на интенсивной физиотерапии. Тогда он подсел на обезболивающие. Тогда все пошло прахом, и вся моя жизнь развалилась на части.

Я подношу руку ко рту, прикрывая его, чтобы подавить звук. Все еще не понимаю, какое это имеет отношение к моему отцу, но знаю, что… это плохо. Очень плохо. Я вижу, как сильно его задевает пересказ этой истории для меня. Он начинает ходить по комнате, не в силах оставаться на месте, едва переводя дыхание во время разговора.

— Дело было не только в том, что он упал и пострадал. Или что он стал наркоманом, употребляя то, что должно было помочь ему. Единственный способ получить компенсацию за травму — подать иск против компании по страхованию от несчастных случаев на производстве. Другого выбора не было. Совсем. Мы тонули в медицинских долгах. Так много чертовых долгов, что я, вероятно, проработал бы всю свою жизнь и все равно не смог бы их выплатить, даже половину бы не перекрыл, — он прекращает ходить, бросая взгляд на меня, сжимая губы, словно следующая часть причиняет ему самую сильную боль.

Я собираю все силы.

— Все могло быть просто, так чертовски просто, что меня тошнит. Если бы твой отец поступил правильно, но он этого не сделал… Он боролся с иском со всеми своими дорогими, модными, дерьмовенькими адвокатами. Леннон… — он замолкает, проводя рукой по лицу и удерживая мой взгляд. — Он все испортил. Протоколы безопасности не соблюдались — вот почему крепление подвело с самого начала. Вот почему не было системы безопасности. Вот почему никто даже не проверил это, прежде чем он поднялся туда. Мой отец сказал, что подслушал разговор с начальником, и когда он столкнулся с ним, твой отец назвал его лжецом и обвинил в том, что он был под кайфом. Сказал, что он употреблял до того, как упал. Твой отец солгал обо всем, и иск моего отца был отклонен. Апелляция тоже была отклонена.

О боже.

— Сейнт… — начинаю я, но он качает головой, останавливая меня.

— Он чуть не умер, а твой отец все скрыл, чтобы защитить свою компанию. Чтобы сохранить лицо. У него есть все деньги в мире, он мог бы все оплатить, и мой отец никогда бы не попытался подать иск, но вместо этого он разрушил наши чертовы жизни, Леннон.

Когда я осознаю все, что он говорит о моем отце, единственный вопрос, который приходит мне в голову: способен ли мой отец на что-то настолько подлое? И я сразу же знаю ответ. Да, да, способен.

Я поднимаюсь с кровати и иду к нему, протягивая руку, но он ловит ее в воздухе.

— Подожди, пожалуйста, — его голос напряжен. — Просто… подожди, пока я расскажу все, пожалуйста, малышка. Ты должна знать.

Есть что-то еще?

Кивая, я убираю руку и обхватываю себя за плечи.

— Прошло много времени. Это была наша жизнь в течение многих лет. Мой отец никогда не мог удержаться на любой работе с тех пор, что только усугубляло его зависимость. Бесконечный цикл разрухи, из которого я не мог вырваться последние восемь лет. Я даже не знал, кого винить. Своего отца за то, что позволил зависимости поглотить его, или твоего отца за то, что стал катализатором всего этого. Поэтому я выбрал обоих. Они оба одинаково виновны. Я жил с таким гневом, с такой сдерживаемой яростью под поверхностью, что иногда казалось, будто я взорвусь. Хотел, чтобы твой отец страдал так же, как страдал я. И когда ты вошла на каток в тот день… я подумал, что наконец-то нашел способ заставить его заплатить за это.

Мне даже не нужно слышать это, потому что я знаю.

Знаю глубоко внутри, знаю.

— Я, — шепчу я.

Острая боль пронзает мою грудь, когда я произношу это.

Сейнт тянется ко мне, и на этот раз это я останавливаю его, отступая назад.

Я… я не могу.

— Малышка, послушай меня, хорошо? Пожалуйста, просто выслушай меня. Это все, о чем я прошу. Если ты хочешь, чтобы я ушел и никогда больше не появлялся после этого, обещаю, что уйду, но мне просто нужно, чтобы ты знала правду, — его глаза умоляют, и он выглядит так, будто вот-вот расплачется.

— Ты знал, кто я? В тот первый день на катке, Сейнт, ты знал?

Он наклоняет голову, колеблясь.

— Нет. То есть… как только ты сказала свою фамилию, я заподозрил. После этого я сложил два и два.

Мой желудок сжимается, и на мгновение я боюсь, что меня вырвет.

— Расскажи мне.

— Это было так чертовски глупо, Леннон. Чертовски глупо. Я был вне себя от ненависти к твоему отцу и думал, что смогу сблизиться с тобой, крутить с тобой роман и использовать это как способ отомстить ему. Рассердить его тем, что его дочь встречается с таким парнем, как я. Отбросом.

О боже. Мои щеки мокрые от слез, которые струятся по лицу, настолько сильно, что зрение начинает размываться от влаги.

— Черт, пожалуйста, не плачь, малышка. Пожалуйста, — умоляет он, снова протягивая ко мне руку, а я отступаю, чтобы он не смог дотянуться до меня.

— Значит, все это было фальшивым? Все?

— Нет, черт возьми, — говорит он, качая головой. — Согласился ли я на всю эту историю с фальшивым парнем, чтобы сблизиться с тобой в надежде, что это решит мои проблемы? Да. Я сделал это. Но, Леннон, мне нужно, чтобы ты поверила мне, когда я говорю, что для меня это перестало быть таким давным-давно. Мне было плевать на месть, или твоего отца, или что-либо еще, как только я начал заботиться о тебе. Когда у меня появились настоящие чувства к тебе, я понял, насколько чертовски глупо было пытаться использовать тебя, чтобы отомстить ему. Ты невинна и не имела к этому никакого отношения, но в моей голове ты была его маленькой принцессой. Я думал, что ты такая же, как он. Но я понял, насколько это далеко от истины, когда узнал тебя поближе.

Есть один вопрос, который я должна задать, и боюсь ответа на него.

Не уверена, выдержит ли мое сердце.

Я сжимаю губы, чувствуя соленые слезы, собираю все свое мужество, чтобы спросить.

— Значит, ты переспал со мной, чтобы отомстить? Поэтому ты лишил меня девственности?

Он сокращает расстояние между нами, прежде чем я успеваю закончить фразу, проводя рукой по моей щеке. Его большой палец гладит мое лицо так нежно, так благоговейно, что это только усиливает боль в моем сердце.

— Нет. Нет, Леннон. Я отказался от мести задолго до того, как мы дошли до этого. Я пытался сказать тебе… в ту ночь. Я собирался рассказать тебе раньше, но ты была так настроена на то, чтобы это было твоим решением, и я не хотел говорить тебе, потому что это уже не имело значения. Я чувствовал совсем другое, и уже давно. Не хотел причинять тебе боль без причины. Клянусь тебе, ничего из того, что произошло между нами, не было связано с моим глупым планом. Ничего, клянусь.

Его горло двигается, когда он сглатывает, глаза сияют искренностью. Он прижимается лбом к моему и вдыхает, словно наслаждаясь каждым вдохом. Как будто боится, что я исчезну.

Мои глаза закрываются, пока мы стоим вместе, не двигаясь.

— Прости. Мне так чертовски жаль, малышка. Прости, что не рассказал тебе раньше. Я просто не знал, как, — шепчет он, прижимаясь головой ко мне. Слезы, вероятно, намочили его щеки так же, как и мои. — Как сказать девушке, в которую влюбился, что я облажался, что совершил самую глупую ошибку, какую только мог совершить, и умолять ее простить меня? Не покидать меня. Прости, что я был настолько ослеплен ненавистью, что вообще рассматривал такую возможность. Я бы никогда этого не сделал. Я не такой человек. Не хочу быть таким. Таким, кто причиняет боль людям ради своих целей. Я не как мой отец, и никогда им не буду. Что бы мне ни пришлось сделать, чтобы доказать это тебе, я докажу. Сделаю все, что потребуется, Леннон.

Я не могу ничего сказать, потому что мое горло сжато.

Мне больно и грустно, и не только за себя… но и за него.

Из-за всех лет психического и физического насилия, которые он пережил. Из-за душераздирающего факта, что человек, который должен был любить и защищать его, был виновен в этом. Его собственный отец. Потому что Сейнт был настолько ранен и зол, что оказался в этом темном месте.

Что он так долго страдал в одиночестве, молча.

Он немного отстраняется, глядя на меня сверху вниз и проводя рукой по моим волосам.

— Я люблю тебя, Леннон. Я имел в виду каждое слово, сказанное твоему отцу. Я готов на все ради тебя. Ни перед чем не остановлюсь. Прости, что так сильно облажался. Прости, что был таким потерянным. Но я больше не потерян. Я же с тобой.

Я не отталкиваю его, потому что… все понимаю, хотя мне больно осознавать, что он начал все это, чтобы причинить мне боль.

Но я понимаю его боль и гнев. Понимаю желание увидеть, как тот, кто причинил боль тебе и твоим близким, расплачивается за содеянное. Он пережил столько душевных страданий в детстве, сколько многим людям не выпадает за всю жизнь.

Как бы больно ни было все это слышать… я знаю, как тяжело ему было обнажить душу и надеяться, что я останусь.

— Мне больно, Сейнт, — шепчу я.

— Я знаю, малышка, и мне очень жаль. Хотел бы я сделать по-другому. Не быть таким глупым, но обещаю тебе… я никогда больше не буду лгать тебе или что-то от тебя скрывать, никогда.

Его пальцы переплетаются с моими, он поднимает мою руку и кладет себе на грудь, над сердцем, удерживая там. Я чувствую его ровное, сильное биение.

— Ты здесь, Леннон. Я пытался бороться, пытался лгать себе, что не влюбляюсь в тебя без памяти, но не смог. Ты — единственное хорошее, что есть. Это ты. Из-за тебя я хочу стать мужчиной, достойным твоей любви. Я хочу быть мужчиной, которого ты заслуживаешь, мужчиной, которым ты будешь гордиться. Мужчиной, который ставит твое счастье превыше своего. Я хочу быть сильным, надежным, хорошим для тебя. Хочу быть тем, к кому ты прибежишь, когда все рухнет, потому что будешь знать — я всегда буду здесь, я поймаю тебя, малышка.

Он еще не понимает этого… но он уже такой мужчина.

Мой израненный мужчина, переживший столько бурь, столько боли, но сохранивший в себе добро.

Мужчина, который не хочет показывать миру, кто он на самом деле, потому что боится.

Но я вижу его.

Вижу человека под всем этим.

Вижу все эти неровные осколки, которые, как он считает, слишком острые, слишком разбитые, чтобы их можно было починить.

Я вижу человека, у которого есть все причины быть озлобленным и разочарованным в мире, который никогда не проявлял к нему доброты.

Того, кто просто хочет быть окутанным любовью.

Человека, который просто хочет быть любимым.

Человека, который просто хочет, чтобы кто-то выбрал его.

Качая головой, я беру его лицо в свои руки, заставляя смотреть мне в глаза.

— Ты уже такой мужчина, Сейнт. Тебе не нужно меняться, чтобы стать кем-то другим. Ты — тот мужчина, в которого я влюбилась.

Мы оба изменились за последние пару месяцев. Я уже не та девушка, какой была в день, когда пришла на каток, и знаю, что он тоже уже не тот человек.

Мой выдох прерывается у его губ.

— Ты прав. Ты облажался. Ты совершил ошибку, которая причинила мне боль. Но, Сейнт… Когда любишь кого-то, ты не уходишь. Не отступаешь, когда становится слишком тяжело. Когда они совершают ошибки. Мне не нужно, чтобы ты что-то доказывал мне, Сейнт. Ты уже доказал. И только что доказал снова. Ты защищал меня, оберегал, жертвовал ради меня. Это то, что ты делаешь для людей, которых любишь. Так что нет, я никуда не уйду. Ни сейчас, ни через год. Никогда. Мы оба, вероятно, будем совершать ошибки, иногда делать что-то неправильно, но главное — мы не откажемся друг от друга. Что бы ни случилось.

Его руки обвивают мою талию, он прижимает меня к себе, не оставляя ни дюйма пространства между нами, и это ощущается как… дом.

Как будто я так долго блуждала и наконец оказалась там, где должна быть.

Мы просто два человека, цепляющихся друг за друга, когда все в наших жизнях рушится.

— Я люблю тебя, — прижимаюсь губами к его губам, держась так крепко, как только могу. Я всегда буду его якорем, когда земля под нами шатается. — И я всегда буду твоей Золотой Девочкой.

Его губы изгибаются в улыбке, когда он смотрит на меня.

— Черт возьми, да, будешь, малышка.

— Сейнт… — я замолкаю, чувствуя, как сжимается желудок, пока мысли возвращаются к самой важной части этой запутанной истории. — Боже, мне кажется… здесь что-то еще. Я знаю своего отца, насколько он оберегает свой бизнес и репутацию. Он бы сделал все возможное, чтобы добиться желаемого результата.

Печально, но я ни на мгновение не усомнилась в словах Сейнта, потому что действительно верю: мой отец способен на такую подлость.

Последние несколько месяцев научили меня одному: мой отец — совсем не тот человек, которого я знала.

Я точно знаю: он пойдет на все, причинит боль любому, кто встанет на его пути, лишь бы получить желаемое. Я видела это собственными глазами и испытала на себе.

Для него все — пешки. Поэтому я чувствую: должно быть что-то еще. Мой отец — мастер манипуляций. Он бы не стал полагаться только на ложь об отце Сейнта, не стал бы ограничиваться слухами, чтобы защитить свой имидж и бизнес.

— Мой отец не может просто так избежать ответственности за содеянное. Он не может продолжать причинять боль людям, лгать, обманывать и контролировать других без последствий. Ты не можешь просто забыть об этом, Сейнт.

— Нет, — качает головой Сейнт. — Я покончил с этим, Леннон. Преследование твоего отца означает преследование тебя, твоей семьи, а я не позволю тебе пострадать из-за его идиотских решений. Нет.

Всегда защищает меня.

Этот большой, угрюмый мужчина, которого я так сильно люблю.

Я провожу пальцем по его щеке.

— Ты не причинишь мне боль. Просто… все это неправильно. Все. Это же подло.

— Леннон… все кончено, малышка. Я хочу, чтобы мы двигались вперед и оставили все это дерьмо позади. И твой отец, и мой украли слишком много нашей жизни, и все, чего я хочу — быть с тобой, обрести покой. Быть чертовски счастливым. Быть свободным.

Сейнт нежно целует меня в лоб и притягивает к себе, крепко обнимая.

— Мы будем. Счастливыми и свободными. Мы будем просто собой. Хорошо? — шепчу я, прижимаясь к нему ближе.

Он прав, наши отцы украли так много нашей жизни. Но я не могу перестать думать обо всем, что узнала сегодня вечером, обо всех отвратительных поступках моего отца.

Может, Сейнт и готов все это отпустить, но я — нет.