Правило плохого парня

ГЛАВА 2

ЛЕННОН

Нет ничего, что я ненавижу больше, чем опаздывать.

И конечно же, именно сегодня, из всех возможных дней, это и произошло.

Виноват мой перфекционизм, но после месяцев ожидания я не хочу терять ни секунды.

Сдавленно вздыхаю, поправляю сумку на плече одной рукой, а другой распахиваю дверь арены.

Резкий холодный воздух бьет по щекам — долгожданное спасение от удушающей жары снаружи. Не верится, что целый год прошел с тех пор, как я последний раз была на льду. Год с тех пор, как чувствовала его под коньками.

Кажется, будто прошло куда больше. Особенно когда ты посвятила любимому делу больше половины жизни — а потом в одно мгновение его у тебя отняли.

Боже, даже представить не могу, какой инфаркт хватил бы моего отца, узнай он, что я здесь делаю. Я будто вижу, как его лицо заливается багровым, а на шее пульсирует та самая вена, которая вздувается, когда он злится.

Но… он не узнает. Я сохраню это в тайне, в безопасности, и там где у меня это не отнимут.

Впервые в жизни я делаю что-то для себя.

И, честно говоря, это… освобождает. Первый глоток настоящей свободы за столько времени, что я уже и не помню.

Глубоко вдыхаю холодный воздух, и губы сами растягиваются в улыбке, несмотря на комок нервов, сжимающий желудок.

Я знаю, что, скорее всего, больше никогда не выйду на лед как участница соревнований. Что мои дни в большом спорте, вероятно, позади. Год без тренировок — и мое тело уже не то, что раньше. Да и тренера больше нет, нет отточенных программ, я пропустила слишком много. Но даже если я больше никогда не буду соревноваться, я просто хочу кататься. Хотя бы пару часов в неделю. Хочу снова оказаться на льду — там, где всегда чувствовала себя в гармонии.

Волна возбуждения пробегает по спине, пальцы непроизвольно сжимают ремень сумки, когда я останавливаюсь у входа на тренировочный каток в университете. Я здесь впервые, и хоть он не такой современный, как большая хоккейная арена, для моих целей более чем подходит.

Тем более что он бесплатный. А мне сейчас не до капризов — не когда наконец-то можно снова выйти на лед.

Когда на первом курсе отец заставил меня бросить соревнования, он отказался оплачивать тренировки и аренду льда — по его мнению, фигурное катание было пустой тратой времени, отвлекающей от учебы и от перспективы стать идеальной «трофейной женой», какой он меня растил.

Это никогда не было моим решением. И часть меня до сих пор не может простить ему, что он отнял у меня нечто столь важное. Он лишил меня спасительного островка — и превратил это еще в один инструмент контроля.

Он и не подозревал, что разжег во мне костер обиды, который только разгорался все эти месяцы.

Ставлю сумку на металлические трибуны, достаю коньки — те самые, что у меня еще со школы, — и быстро шнурую их. Это движение кажется таким знакомым, будто я делала его тысячу раз… только теперь оно ощущается как возвращение украденной части меня самой.

Вот чего отец так и не понял. Фигурное катание для меня было не просто хобби, не просто развлечением.

Оно было моей отдушиной.

Способом справляться с тревогой, когда казалось, что я задыхаюсь. Местом, где я могла быть собой — свободной и счастливой. И когда он отнял это у меня, то будто вырвал часть моей души.

Часть, без которой я жила все это время.

Внезапно что-то громко бьет в стекло передо мной, резко обрывая мои мысли, и я вздрагиваю от неожиданности.

Я так углубилась в себя, что даже не заметила, что здесь не одна.

Глухое ворчание и лязг коньков по льду заставляют меня резко поднять взгляд на фигуру, несущуюся через каток.

Стоп… Почему здесь кто-то есть? Это же мое время — приватное, которое я забронировала месяцы назад.

Медленно подхожу ближе, вплотную к бортику, и щурюсь, чтобы разглядеть получше.

Первое, что бросается в глаза, — потрепанная черная клюшка в его руке.

Хоккеист.

Кто бы он ни был, он высокий, с мощными плечами, темные от пота волосы почти черными прядями прилипли ко лбу. На мгновение я замираю, наблюдая, как он стремительно скользит от одного конца катка к другому. Кажется невероятным, что кто-то такого телосложения может двигаться так быстро.

Через несколько секунд он резко останавливается, взметая ледяную крошку, тяжело дыша, и тянется к черной бутылке с водой на бортике. Я вижу, как он наклоняет голову, льет воду в рот, затем ополаскивает лицо и с силой ставит бутылку обратно. Потом разворачивается к центру, скользит к красной линии и начинает быстрые переступания — будто отрабатывает упражнение.

Я прочищаю горло, делаю максимально дружелюбное лицо и кричу:

— Привет!

Но он не останавливается, продолжая ритмично двигаться, переступая с ноги на ногу.

Может, не услышал?

— Привет! — повторяю громче, выкатываясь на лед. Ноги слегка дрожат — скорее от волнения, чем от неуверенности. Подъезжаю ближе, почти к тому месту, где он тренируется. — Эм… Алло? — звучит резче, чем я планировала, мое приветствие грубо отражается от стен катка. Щеки мгновенно пылают, когда он резко оборачивается, и его темные глаза останавливаются на мне.

Он приподнимает бровь.

— Услышал с первого раза.

— Ну… ладно. Привет. Извини, что отвлекаю, но, кажется, какая-то путаница. Это мое время — приватное, я забронировала его еще месяцы назад.

Он неспешно подкатывает ближе, но ничего не говорит, просто смотрит на меня с раздражением. Брови сведены, губы слегка поджаты. Как будто мое появление — самое некомфортное, что с ним случилось за сегодня.

Теперь, когда между нами лишь пара сантиметров льда, я могу разглядеть его как следует. Даже без коньков он явно за метр девяносто, с легкостью затмевая мои скромные метр пятьдесят семь. Его растрепанные волосы мокры от пота и воды, непослушные пряди падают на глаза, когда он смотрит на меня сверху вниз.

Глаза глубокого коричневого оттенка, почти такого же, как волосы, но кажутся черными из-за того, как он их сузил. Высокие скулы, резко очерченная линия подбородка с легкой щетиной.

Сложен как типичный хоккеист — широкий, мощный, но в нем чувствуется что-то… более резкое.

Он хватает край черного худи, приподнимает ткань, чтобы вытереть пот с лица, и на секунду обнажает рельефный пресс и темную линию волос, уходящую под пояс спортивных штанов. Рукав закатывается, открывая часть татуировки, обвивающей запястье и теряющейся под тканью.

Я осознаю, что уставилась, и поспешно поднимаю взгляд обратно к его лицу, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Соберись, Леннон. Ты же не впервые видишь симпатичного хоккеиста. Практически всю жизнь я провела на катках и усвоила: большинство из них (если не все) — одинаковые.

Самоуверенные. Наглые. Настоящие бабники.

Не то чтобы я вешала ярлыки, но таков мой личный опыт.

Он приподнимает бровь.

— Приватный лед, говоришь? Очевидно же, что теперь он мой.

Я слегка приоткрываю рот от его скучающего и снисходительного тона.

Эм, ясно. Это было грубо.

Делаю глубокий вдох и растягиваю губы в фальшивой улыбке — той самой, которую оттачивала годами. Я же Руссо. А значит, мастерски умею выглядеть собранной и невозмутимой, даже когда внутри все сжимается.

— Наверное, какая-то ошибка в расписании, потому что я выбрала это время специально под свой график.

На секунду воцаряется тишина, пока его взгляд медленно скользит по мне — будто только сейчас он действительно меня разглядывает. Когда глаза опускаются до белой юбки и лосин, уголок его губ дергается в усмешке, настолько снисходительной, что слова даже не нужны.

Он снова поднимает взгляд.

— Я не уступлю лед, принцесса. Сколько бы твои родители за него ни заплатили.

Что?

— Прости? — не веря своим ушам, бормочу я. — Ты даже не знаешь меня.

Его темные глаза скользят к моим конькам, и он кивает.

— Дорогие коньки? Бриллиант на пальце? Мне и не нужно.

Я опускаю взгляд на свои ноги, потом снова встречаюсь с его наглым взглядом, скрещивая руки на груди.

Не то чтобы я должна ему что-то объяснять, но эти коньки у меня уже годами — с последних соревнований. Да и злиться на его предвзятость глупо, когда сама пару минут назад точно так же его оценивала. Разница лишь в том, что я хотя бы делала это про себя, а не в лицо.

— Мои родители ничего не платили, но не это важно. Я имею такое же право быть здесь, как и любой другой. Как и ты.

Надменное выражение на его лице слегка меркнет, и он подкатывает еще ближе — настолько, что это уже нарушает личное пространство. Но почему-то я не отступаю, отказываясь дать ему то, чего он явно ждет.

— Все равно… не… уйду, — его голос низкий, тяжелый, и он вновь приподнимает бровь.

— Я тоже, — поднимаю подбородок. — Похоже, придется делить лед, да?

Что мне нужно сделать — это достать телефон и позвонить Саммер, администратору катка. Она, наверное, сможет решить этот вопрос в два счета, но сейчас я остаюсь здесь исключительно из принципа. Просто чтобы показать этому придурку, что он не может запугивать людей, чтобы добиться своего.

Эта наглая усмешка возвращается, его взгляд скользит к моим губам, затем лениво поднимается обратно к моим глазам.

— Не люблю делиться.

Я отвечаю ему слащавой улыбкой.

— Попробуй как-нибудь. Лучше поздно, чем никогда.

Откатываюсь назад, оставляя его по другую сторону красной линии, и указываю рукой на разделение.

— Ты остаешься на своей стороне, я — на своей. Легко.

— Ладно, — его тон отрывистый.

Теперь я просто веду себя по-детски, но последнее слово останется за мной.

— Отлично.

Я практически вижу, как он закатывает глаза, прежде чем разворачивается и скользит обратно к шайбам на своей стороне, затем бьет по одной клюшкой, отправляя ее в дальний конец катка.

Поворачиваюсь к нему спиной, скольжу к противоположной стороне и делаю несколько медленных кругов, чтобы разогреться. Надеюсь, это будет как езда на велосипеде — навык вернется сам собой.

Хотя сегодня я не буду делать ничего, кроме как заново привыкать к движениям. Медленно входить в ритм.

У меня есть привычка бросаться в омут с головой, когда дело касается того, что меня увлекает, поэтому я мысленно напоминаю себе, что сейчас не в форме, что не ступала на лед целый год и не могу сходу делать то же, что раньше, без риска травмироваться.

Даже если мне больше всего хочется поставить этого придурка на место — который, несомненно, и есть причина моей сегодняшней рассеянности.

Его массивное присутствие невозможно игнорировать, пока я катаюсь, но в конце концов час подходит к концу, и мы оба направляемся к выходу.

Прежде чем сойти со льда, я поворачиваюсь к нему.

Он резко останавливается передо мной, лезвием конька намеренно окидывая меня ошметками льда.

— О бож… — вскрикиваю я, когда они покрывают меня с головы до ног, прилипая к лицу, футболке, юбке и ногам. Широко раскрываю глаза, глядя на него, и на секунду от возмущения теряю дар речи, прежде чем стряхнуть тающий лед с лица.

Ох, ну и… козел.

— Ты что, блин, серьезно?

Он сжимает губы, будто пытаясь подавить смех, и на мгновение мне кажется, что моя выдержка вот-вот лопнет, и я вполне могу прикончить его лезвием своего конька.

— Упс, — судя по ухмылке на его лице, он явно не сожалеет.

Если бы взгляды могли убивать… Что ж, тогда он мог бы стать причиной моего появления в настоящем криминальном подкасте.

Мудак.

Я вдыхаю воздух, который должен меня успокоить, но только раздражает еще сильнее, когда чувствую, как холодный лед просачивается сквозь ткань на груди, достигая даже спортивного бюстгальтера.

Он проходит мимо меня, сходя со льда, нарочно задевая плечом, и я резко оборачиваюсь.

— О, не волнуйся, я свяжусь с Саммер и выясню, в чем дело. Пожалуйста, не утруждай себя. Ты же знаешь, что ты козел?

Проходит мгновение, прежде чем он поворачивается ко мне, и в его глазах какое-то озорство.

— Да, мне такое говорят.

Я уже подумываю снять конек и швырнуть им в него, когда его взгляд опускается к моей груди, и губы изгибаются в ухмылке.

— Может, тебе стоит переодеться. Здесь холодно.

Мои глаза расширяются, я опускаю взгляд и понимаю, что соски напряглись и явно проступают сквозь ткань. Тут же скрещиваю руки на груди с возмущенным вздохом.

Господи, это просто становится все хуже и хуже. Скорее бы уйти и, надеюсь, если повезет, больше никогда не увижу этого придурка.

Сжимаю челюсть, прежде чем спросить:

— Как тебя зовут? Чтобы я могла точно сказать Саммер, что скорее подавлюсь и умру, чем снова разделю с тобой лед.

Не оборачиваясь, он бросает через плечо:

— Сейнт. Дэверо. Она точно знает, кто я.

— О? Приятно познакомиться, Сатана. Я — Леннон Руссо. Надеюсь, к выходу ты уже забудешь это имя.

И хотя он стоит ко мне спиной, я провожаю его средним пальцем.