Правило плохого парня

ГЛАВА 26

СЕЙНТ

— Для человека, который ненавидит детей, ты отлично справился с Декером, — тихо шепчет Леннон рядом со мной, пока мы идем по тротуару у больницы в сторону парковки. Когда она вернулась в комнату после разговора с родителями, она была куда тише обычного, не такой язвительной, и я чуть не спросил, что случилось. Но напомнил себе, что даже если и случилось — это не мое дело.

И мне все равно.

Я понимаю, что одно из этих утверждений — ложь, но все равно держу вопросы при себе. В моей жизни и без того хватает дерьма, чтобы еще и начинать волноваться о человеке, который для меня всего лишь средство для достижения цели.

Я пожимаю плечом.

— Он не так уж плох. Хотя задавал мне по двадцать вопросов каждые пять минут, все равно… нормально прошло.

Ее губы чуть изгибаются.

— Да, он замечательный мальчик. Он всегда улыбается, всегда держится бодро, даже если жизнь никогда не давала ему для этого причин.

— Ты часто здесь работаешь волонтером? Поэтому вы с ним так близки?

Леннон кивает, закусывая губы.

— Я хожу сюда с десятого класса. Познакомилась с Декером, когда ему было два, кажется. У его родителей по две работы, поэтому им тяжело бывать здесь с ним. Я стараюсь приходить хотя бы раз, обычно дважды в месяц. Сначала я делала это ради часов для Социального клуба, но быстро поняла, что мне нравится. Теперь прихожу просто потому, что люблю быть здесь. Люблю детей. Люблю видеть их улыбки, слышать смех. Мне приятно знать, что хотя бы на несколько минут им жить становится легче.

Она говорит это искренне. Даже я вижу, что она заботится о Декере, стоит только посмотреть на них вместе.

— Очень похвально, Золотая девочка.

Она закатывает глаза.

— Значит, и тебя можно похвалить, раз ты добровольно провел здесь субботу.

— Эй, эй, полегче, — я поднимаю ладони вверх. — Не надо так говорить. Это был разовый случай. Часть нашей сделки. И точка.

— Мгм, — мурлычет она с многозначительной усмешкой. — Не волнуйся, твой секрет в надежных руках.

Да уж, что-то мне подсказывает, что у мисс совершенство может быть больше секретов, чем у меня. Когда мы выходим в парковочный гараж, я иду следом за ней к первому этажу.

И даже не буду притворяться, будто не смотрю, как покачивается ее округлая попка, пока она идет впереди. У меня ноль стыда.

И черт возьми, какая же у нее задница…

Идеально закругленная, плотно обтянутая джинсами. Мой взгляд скользит по изгибу под ягодицами, по той полноте, от которой у меня сводит челюсти.

Я люблю задницы. И у Золотой девочки она такая, что мне хочется вцепиться в нее зубами. В моих планах именно это.

Вдруг она резко останавливается, и я врезаюсь прямо в эту чертову задницу, и чуть не стону, когда она задевает мой член.

— Черт, извини, я даже не подумала вызвать такси. Сможешь подбросить меня до квартиры перед тем, как… ну, что бы ты там ни собирался делать?

Я поднимаю бровь.

— Ты поедешь со мной на байке?

— Ага, а что такого? — отвечает она спокойно, будто ее поездка на мотоцикле не повод для вопросов.

Я взрываюсь смехом, и звук гулко отражается от бетонных стен гаража.

— Раньше каталась?

Она качает головой.

— Нет, но я… пробую новое.

— Твои родители взбесятся, — наконец произношу я.

Улыбка на ее губах едва заметно тускнеет, но она быстро нацепляет ее обратно.

— Именно. Разве это не часть плана?

И то верно.

— Могу подбросить, но у меня нет шлема, — говорю я, нажимая кнопку лифта. Я припарковался на шестом этаже, потому что утром гараж был забит.

— Все будет в порядке. Я живу всего в десяти минутах отсюда.

Я прячу руки в карманы джинсов и киваю. Между нами устанавливается удобная тишина, пока мы ждем лифт, который, кажется, нарочно медленно тащится. Он старый, как и вся больница. Черт возьми.

Леннон достает телефон из заднего кармана и начинает листать соцсети, на губах мелькает улыбка, пальцы дважды касаются экрана.

У меня даже нет соцсетей, но будь они у меня — я бы смотрел только на ее фотки.

Мне нравится наблюдать за ней в такие моменты, когда она расслаблена, забыв о внешнем мире. Мой взгляд скользит по изящному изгибу ее носа, усыпанного веснушками, несмотря на слой макияжа, скрывающий их. Никогда не думал, что мне понравятся веснушки, а теперь хочется пересчитать каждую. Я псих.

Она прикусывает нижнюю губу, и из груди срывается тихий смешок.

Веснушки и смех. Мои новые чертовы слабости.

Наконец лифт звенит, двери распахиваются. Леннон заходит первой, я следом, едва незаметно поправляю свой полувставший член в штанах.

Двери закрываются, и воздух будто исчезает, напоминая, что даже в Сентябре Луизиана как чертова задница Сатаны.

— Боже, как жарко. Почему тут нет кондиционера? — стонет она, привалившись к стене и откинув голову назад.

Я жму кнопку шестого этажа и становлюсь напротив.

— Понятия не имею.

Лифт дергается и начинает подниматься. Ее руки тут же хватаются за поручни.

Мы доезжаем всего до третьего этажа, когда сверху раздается странный звук, и кабина резко останавливается. Свет гаснет, оставляя нас в темноте. Только сквозь вентиляционную решетку сверху пробивается слабый тусклый свет.

Блять.

— О черт. Черт! Что происходит? — вскрикивает она.

Я вытаскиваю телефон, включаю фонарик и освещаю панель. Ничего.

— Не знаю. Похоже, вырубило питание. Пиздец, у меня нет сигнала. У тебя есть?

— Господи, нет. У меня его здесь никогда нет, — ее голос дрожит. — Телефон вот-вот разрядится, два процента осталось. Я забыла зарядить.

Я жму на все кнопки подряд. Ноль реакции. Панель полностью мертва. Леннон видит это, и ее глаза становятся огромными, дыхание сбивается.

— Просто отключили электричество. Скоро включат.

Хотя я не уверен в этом. Но она уже начинает паниковать, и последняя вещь, что мне нужна — это истерика в тесной коробке, где и так жарко, что яйца плавятся.

— Ненавижу лифты, — шепчет она и сползает по стене вниз. — И тут так чертовски душно.

Я киваю.

— Я тоже не фанат тесных мест.

Только не упоминаю, что все из-за моего ублюдочного отца, который в детстве запирал меня в шкафу.

И не скажу. Но почему-то это оказалось на языке.

Жара уже сносит мне голову.

Я опускаюсь на пол напротив нее, телефон кладу рядом — бесполезный кусок пластика.

— Как думаешь, нас надолго тут оставят? На всю ночь? Кнопки же не р-работают… — голос ее дрожит все сильнее. Грудь вздымается слишком быстро. Глаза наполняются слезами. — А вдруг нас никто не найдет, и мы весь день тут… и… и…

— Эй. Дыши. Медленно, — я пододвигаюсь ближе, следя, как она пытается послушаться. Ее дыхание рваное, поверхностное. Я сразу узнаю, что это приступ паники. Жар, теснота, словно стянутые легкие. Ей кажется, что она задыхается.

Я откидываю с ее лица выбившуюся прядь.

— Просто дыши со мной. Вдох… и выдох. Медленно.

Ее испуганные глаза цепляются за мои, она кивает и делает неровный вдох, потом выдох. Все еще тяжело, но старается.

Кладу ладонь ей на грудь.

— Дыши, Леннон. С тобой все будет хорошо.

Она закрывает глаза и накрывает мою руку своей. Мы движемся вместе.

Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Не сразу замечаю, что мой палец скользит по ее коже, что мы уже сидим вплотную, она почти у меня на коленях. Какая-то гравитация притянула нас, и я даже не заметил, так был сосредоточен на том, чтобы ее успокоить.

Через несколько минут дыхание выравнивается. Она открывает глаза и шепчет:

— С-спасибо. Со мной такого никогда не было. Это было страшно.

Я киваю.

— Это был приступ паники. Они ужасны. Это происходит из-за страха.

У меня тоже бывали. Те же самые симптомы. Но с годами я научился держать их под контролем.

— Застрять в лифте сегодня точно не входило в планы, — она пытается пошутить, слабо смеясь.

— Кто-то вообще планирует застрять? — ухмыляюсь я.

Слабый свет все же позволяет видеть ее лицо, изгиб губ, белизну зубов.

Наши руки все еще прижаты к ее влажной коже.

Мой взгляд скользит вниз, и она замечает это. Ее ладонь тут же исчезает, и она прочищает горло.

Я откидываюсь к стене, мы садимся напротив друг друга. И молчим.

Я хочу сказать ей, что она не одна, что я через это проходил десятки раз. Но не говорю. Не могу.

Она лишь часть головоломки. Средство. И точка. Я повторяю себе это все чаще.

— Надо как-то скоротать время, — я поднимаю бровь, а она усмехается. — Ну, я имею в виду игру какую-нибудь. Чтобы отвлечься от того, что мы сидим в этой раскаленной коробке, и хрен знает, когда нас спасут.

— Да? И какую?

Она пожимает плечами, вытирая пот со лба.

— Не знаю. «Двадцать вопросов»?

— Пас. Звучит ужасно.

— Ладно… а «Я никогда не»? — ее тон становится задорным.

Я облизываю губы.

— Уверена, что сможешь меня одолеть, Золотая девочка?

— Давай проверим… Или ты боишься?

Из груди рвется смех.

— Брось. Ладно, играем. Но раз уж нет выпивки, вместо этого снимаешь одежду.

Щеки у нее розовеют еще сильнее, раскрасневшаяся кожа будто вспыхивает. Ее рот приоткрывается, но тут же закрывается, когда я поднимаю бровь, вызывая ее взглядом.

— Я не буду раздеваться в лифте… перед тобой, — заикается она.

Я пожимаю плечом.

— Тогда не проигрывай.

Я вижу, как внутри нее разгорается борьба. Ее зрачки расширяются, она колеблется между правильным и неправильным.

И наконец:

— Ладно. Пусть будет так. Но не ной, если в итоге голым окажешься ты — перед целой толпой пожарных, которые нас будут спасать.