Правило плохого парня

ГЛАВА 18

ЛЕННОН

Мое лицо горит, когда я опускаюсь на стул за столом, жар ползет по шее и исчезает под вырезом платья. Каждая клеточка моего тела словно в огне, и дело вовсе не в температуре в зале, а в чересчур соблазнительном хоккеисте рядом со мной.

Я вляпалась в это куда сильнее, чем думала. Он имеет право меня «целовать и трогать». Что, черт возьми, это было, и почему у меня сжимается в животе, стоит только вспомнить хриплый тон его слов?

Очевидно, шампанское мгновенно ударило мне в голову. Не стоило пить на голодный желудок, и уж точно не стоило думать о том, как его губы коснулись моего уха…

— Леннон? — голос отца вырывает меня из мыслей, и щеки заливает еще больший жар.

Я прочищаю горло, бросаю взгляд на Сейнта — он ухмыляется, как будто только что выиграл что-то, — потом на родителей, которые все еще выглядят слегка обеспокоенными.

— Да? Прости, я… — думала о том, как Сейнт целует меня не только за ухом? Виновна. — Эм, просто думала о контрольной по финансам.

Я в любую секунду готова забраться под этот стол.

— Я спросила, как вы познакомились? — мама кружит бокал с красным вином, на ее лице выражение любопытства.

Черт.

Я знала, что они будут задавать вопросы, и сказала Сейнту, что лучше сказать правду, но сейчас у меня пустота в голове, и паника уже накрывает, пока я не чувствую ладонь на верхней части бедра под столом. Теплую и странно… успокаивающую, хотя не уверена, что он именно это хотел передать.

Я глубоко вдыхаю, быстро собираясь. Он сжимает мое бедро, и я изо всех сил стараюсь не свести ноги.

— Мы познакомились в университете, — выпаливаю я на одном дыхании. Опускаю руку под стол, пытаясь убрать его ладонь с ноги, но его пальцы лишь сжимаются сильнее.

Мне не придется ползти под стол, если я прямо сейчас сгорю. Почему мое тело так предательски реагирует? Я же ненавижу этого парня.

Не понимаю.

— А ты тоже изучаешь бизнес, Сейнт? — мама смотрит на него, улыбаясь, а я молюсь, чтобы он не сказал ничего идиотского, как это обычно бывает.

— Нет. Общие дисциплины. Главное, чтобы оценки были проходными, и я мог оставаться в команде по хоккею. Я — левый нападающий.

— Понятно. Просто пытаюсь понять, как вы… пересеклись? — она легко смеется. — Твои родители тоже выпускники Орлеанского университета?

На секунду он молчит, в глазах мелькает тень, но тут же исчезает.

— Нет. Я единственный в семье, кто пошел в колледж. Первый, кто выбрался из трейлерного парка, — он усмехается, и мамины глаза расширяются. Она бросает на отца быстрый взгляд, едва заметно раздув ноздри.

Черт, он хорош.

— Ах, какая маловероятная пара из вас вышла, — ее улыбка натянута, как и скрытая колкость.

На самом деле она спрашивает, зачем я с хоккеистом, у которого нет трастового фонда, пенсионных накоплений, известной фамилии… и будущего.

По крайней мере, не того, к которому они с отцом меня готовили.

— Да, но эта химия между нами просто слишком… — начинает Сейнт, но его перебивает появление целой группы официантов, входящих в зал с первым блюдом вечера. Тарелки с сочным стейком, политым чесночным маслом и украшенным зеленью, с гарниром из запеченных овощей и мелкого картофеля.

Фух.

Меня накрывает волна облегчения, плечи опускаются. Как бы ни неприятно было это признавать, Сейнт оказался прав: нам стоило подготовиться лучше.

Мы каким-то образом переживаем первую подачу блюда, хотя родители задают слишком много вопросов, на которые мы умудряемся отвечать так, что весь наш спектакль не рушится. Оказывается, врать им удивительно легко.

Раньше я этого никогда не делала.

До недавнего времени.

Я делаю вид, что знаю парня рядом со мной, а на самом деле все, что я о нем знаю, сводит меня с ума.

Например, то, как его пальцы сейчас скользят по обнаженной коже моего бедра через разрез платья, легко касаются горячей кожи, пока соски не напрягаются.

Сердце колотится, я бросаю на него взгляд, ожидая, что он смотрит на родителей, на гостей, на свою еду.

Куда угодно, только не на меня.

Но его глаза — на мне. И в их глубине горит темный голод, от которого у меня сбивается дыхание.

Боже, что, черт возьми, сейчас происходит?

Я бы сжала бедра, чтобы заглушить назойливый пульсирующий жар между ними, но не могу — тогда он поймет, как на меня влияет.

Я почти не притрагиваюсь к еде, слишком занята тем, чтобы не реагировать на прикосновения Сейнта.

Понятия не имею, как переживу этот вечер, не говоря уже о всей этой авантюре. И дело даже не в том, что я хочу его убить, хотя это еще вопрос времени. Нет, все гораздо хуже — я не ожидала, что он вообще будет испытывать ко мне влечение… и что оно окажется взаимным.

Он — последний человек, на которого мне стоит обращать внимание. Мрачный плохой парень — полная противоположность моему типажу. И все же… я не могу отрицать очевидного.

Может, это притяжение существовало с первой встречи, но только теперь, когда мы так близко, я болезненно остро это осознаю.

Даже если ненавижу его.

Вот почему Мэйси установила единственное правило… Не влюбляться в плохого парня.

Плохие парни нужны только для развлечения.

— Леннон, нам с мамой нужно пройтись и переговорить с несколькими спонсорами, пока аукцион не начался. Вы с ним собираетесь остаться? — спрашивает отец с другого конца стола, его глаза, полные неодобрения, скользят между Сейнтом и мной. Он, конечно, не скажет это вслух — слишком уж воспитан, — но я вижу, как он ненавидит все происходящее. И сам факт, что я «встречаюсь» с Сейнтом, и то, что я привела его сюда сегодня.

— Нет, думаю, мы поедем. У Сейнта завтра ранняя тренировка, а мне нужно готовиться к тесту по финансам.

Ни слова правды, но, кажется, сегодня мы уже достаточно испытывали судьбу.

Я снимаю салфетку с колен и кладу ее на тарелку с едва тронутой едой, затем поворачиваюсь к Сейнту.

— Я не против уехать, если ты готов.

В его глазах загорается озорной блеск.

— Конечно, малышка. Я припарковал байк прямо у входа.

— Байк? — бледнеет мама.

— Да… У меня винтажный «Indian Classic». Я сам его восстановил в автомастерской, где работаю, — с гордой улыбкой отвечает Сейнт. — Но не переживайте, у моей девочки есть собственный шлем. Безопасность прежде всего.

Он аккуратно похлопывает меня по макушке, будто я маленький ребенок.

У меня внутри все переворачивается. Боже, я, кажется, стану причиной сердечного приступа у родителей прямо посреди этого благотворительного вечера.

Стоп. А я ведь даже не знала, что он работает. Интересно, это правда или тоже часть спектакля?

Честно говоря, он играет настолько убедительно, что я уже не различаю, где ложь, а где нет. Мысленно отмечаю, что спрошу его об этом позже, наблюдая, как мамины глаза округляются от паники, а отец… ну… если судить по алому оттенку его лица, он вот-вот сорвется.

Кажется, мы уже слишком многим их сегодня нагрузили, и их выдержка трещит по швам.

— Все нормально. Он ездит очень медленно, — говорю я с натянутой улыбкой, голос на полтона выше обычного.

— Ага. Очень медленно. И Леннон тоже умеет. Прирожденная наездница, — подмигивает Сейнт, вставая и протягивая мне руку. Щеки у меня пылают, и мне кажется, что я могу запросто проглотить язык, но все же вкладываю в его ладонь свою чуть влажную от волнения руку, позволяя помочь мне подняться.

— Было приятно познакомиться с вами. Уверен, мы еще увидимся, — лениво протягивает он.

Я чувствую, как его рука обвивает мою талию, и чуть прижимаюсь к нему, бросая родителям улыбку.

— Я загляну на неделе, ладно?

Повисает пауза — тягучая и натянутая.

— Да, хорошо. Я позвоню тебе по поводу грядущего благотворительного ужина, — отвечает мама, взгляд ее скользит к Сейнту, ноздри слегка дрожат под хрупкой, вымученной улыбкой, которая настолько тонка и натянута, что, уверена, даже он видит ее фальшь. — Было… приятно познакомиться, Сейнт.

Он не отвечает — только усмехается, и в этой усмешке слышится скорее вызов, чем вежливость.

Знаю, возможно, это ужасно, но видеть каменное выражение на их лицах — это стоит всех нервов, что я потратила на организацию этого спектакля.

Надеюсь, отец понял намек: с Чендлером я не буду. Никогда.

Не сказав больше ни слова, Сейнт увлекает меня прочь от стола и родителей, к выходу.

— О боже, это было… — выдыхаю я, когда мы оказываемся на улице, где теплый, влажный Сентябрьский воздух липнет к коже. — Невероятно. Видел их лица? Они поверили.

Сейнт низко усмехается. Его руки засунуты в карманы брюк, пиджак он скинул сразу, как мы вышли, теперь он перекинут через руку, а рукава рубашки закатаны до локтей, обнажая татуировки — темные, выцветшие, но безупречно красивые.

Я никогда не видела их так близко, и рисунок действительно хорош. Черно-белый, классический, вечный. Крупная роза на руке, с опавшими, увядающими лепестками, и мне хочется расспросить о ней, но знаю — он наверняка ответит какую-нибудь чепуху.

— А байк… это уже был гвоздь в крышку гроба. Я думала, он перевернет стол, — смеюсь я, чувствуя, как идти становится чуть легче.

Пошел ты, Чендлер, лживый изменщик.

Я, кстати, так и не рассказала Сейнту об этой части истории — мы пока строго на режиме «только по необходимости».

Поэтому я и не спрашиваю о его татуировках и их значении.

— Хорошая работа, Золотая девочка. Ты не такая уж и подлиза, как я думал.

Я резко останавливаюсь и оборачиваюсь к нему:

— Я не подлиза. Это грубо.

— Я называю вещи своими именами, и ты точно подлиза. Назови хоть одну вещь, которую ты сделала не потому, что тебе кто-то сказал.

Легко.

— Фигурное катание.

Сейнт качает головой:

— Нет, кроме этого.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, пытаясь вспомнить… но в итоге понимаю, что сказать-то и нечего.

Ненавижу, что он так легко задел меня, даже не пытаясь, и вытащил наружу одну из моих слабостей.

Закатив глаза, иду дальше к стоянке такси.

— Я не собираюсь это обсуждать.

Он смеется у меня за спиной:

— Ага, потому что тебе нечего ответить. Знаешь, жизнь куда проще, когда плевать, что о тебе думают, Золотая Девочка. Здорово, когда не нужно отчитываться ни перед кем, кроме себя. Попробуй.

Да, но не у всех есть такая роскошь.