Правило плохого парня

ГЛАВА 35

СЕЙНТ

ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: Я виню тебя в своей зависимости от пиццы-буррито.

ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: Не могу перестать думать о ней.

СЕЙНТ: А я-то думал, ты скажешь, что не можешь перестать думать о раздевалке. Видимо, мне стоит поднажать.

ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: Это было… запоминающимся. Но все же не так, как тот божественный буррито.

СЕЙНТ: Это мы еще посмотрим, Золотая Девочка.

ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: 😇 Увидимся, Сатана.

Я беру с кресла худи, натягиваю его через голову и засовываю телефон в передний карман, потом хватаю хоккейную сумку и выхожу из спальни.

Редко когда удается заехать домой между занятиями и катком, но сегодня выбора не было. Нужно было отнести чек за аренду хозяину до завтрашнего срока, а значит — возвращаться обратно в кампус.

По крайней мере, я заплатил, и это одной головной болью меньше.

Теперь я могу взять пару выходных, подтянуть долги по учебе и хоть немного выспаться.

Но как только я выхожу в коридор и слышу крики отца, тяжесть падает в живот свинцовым грузом. Его слова заплетаются, захлебываются в пьяной ярости.

Сука.

Четыре часа дня, вторник, но я не удивлен.

Обычный полуденный пиздец в этом доме.

Обычно он орет на телевизор из-за какого-нибудь хоккейного или бейсбольного матча, на который просадил деньги, которых у него изначально не было.

Или потерял пульт. Или кончилось пиво.

Я уже научился считывать его настроение с первой секунды, как только захожу в комнату.

Иногда он ограничивается парой подлых реплик в мой адрес и отстает, вымещая злость на чем-то другом.

А бывают дни, как сегодня, когда единственными его боксерскими грушами остаемся мы с мамой.

Захожу на кухню и вижу, как он прижимает ее к шкафам, орет ей в лицо, слюна брызжет, рука уже поднята для удара.

У меня все краснеет перед глазами. Я даже не думаю, просто двигаюсь.

В ту же секунду хоккейная сумка падает на пол, я бросаюсь к нему, хватаю за ворот футболки на шее, дергаю назад и швыряю на линолеум.

— Не смей ее трогать.

Сорвавшийся с мамы всхлип эхом гулко разносится по крохотной захламленной кухне. Я сглатываю, давлю в себе бурлящую ярость. Ради нее. Только ради нее.

Ненавижу это. Ненавижу, что это наша жизнь. Что она вынуждена терпеть. И что я сам превращаюсь в него, когда защищаю ее.

И себя ненавижу.

— Не указывай, тварь, что мне делать у себя дома, — бурчит он, поднимаясь с пола.

Сейчас, глядя на него, я едва узнаю того, кем он когда-то был. Даже до «аварии» воспоминаний о нем немного. Он всегда был холодным, отстраненным. А теперь — пустая оболочка.

Длинные волосы, седина, жирные пряди свисают; глаза мутные, безжизненные; под ними темные мешки, придающие болезненный вид.

Он просто спивается насмерть.

И самая поганая часть меня, та, что глубоко внутри, стыдливо, но все же желает — пусть уж скорее сдохнет.

От него несет виски так сильно, будто оно вытекает через поры, когда он приближается, прищурив мертвые глаза.

— А может ты сам свалишь отсюда, Сейнт?

За моей спиной мама вскрикивает. Он смотрит сквозь меня, ноздри раздуваются:

— Заткнись, дура. Ты только и делаешь, что нянчишь его. А он взрослый мужик, пора научиться нормально вести себя.

Я фыркаю.

— Тут ты прав. Кстати, я заплатил за аренду, так что у тебя все еще есть место, где сидеть на жопе и занимать пространство.

Он толкает меня в грудь. Но я едва ощущаю этот пьяный, жалкий выпад. Я уже не тот тринадцатилетний мальчишка, которого он мог колотить.

Теперь у меня на несколько сантиметров роста и сорок фунтов мышц больше. И голова трезвая.

— Сейнт, пожалуйста… иди на тренировку. Все будет хорошо, — шепчет мама, ее маленькая ладонь обхватывает мое плечо.

Мои челюсти вот-вот треснут от того, как сильно я сжимаю зубы.

Я ненавижу это. И ненавижу его.

— Послушай свою мать, — усмехается он, глаза сверкают ненавистью. — Иди, поиграй в свои игрушки. Проваливай. Ты мне тут не нужен.

Он снова провоцирует. Всегда одно и то же.

Но я не ведусь.

Я наклоняюсь ближе:

— Не смей ее трогать. Оставь ее в покое, слышишь?

На его пьяные бормотания мне плевать. Я оборачиваюсь к ней:

— Если он поднимет на тебя руку — звони в полицию, мам. Обещай.

Она колеблется, взгляд мечется между нами, потом все же кивает:

— Иди. Он успокоится, как только я приготовлю ужин, накормлю его. Это была просто маленькая ссора.

Одно и то же, каждый раз.

Он изменится. Он бросит пить. Он не причинит вреда. Он не со зла. Он нас любит.

Одни и те же отговорки. Одна и та же ложь. Так часто, что она сама уже в это верит.

Она жертва его насилия — физического и морального — не меньше, чем я. А может, и больше.

И это рвет мне сердце.

— Я люблю тебя, Сейнт, — шепчет она.

— Я тоже тебя люблю, мам. Всегда.

Мы не можем так дальше жить. Что-то должно измениться. Не только ради меня. Ради нее.