Правило плохого парня

ГЛАВА 16

ЛЕННОН

Мой желудок сжимается от нервов, пока я хожу взад-вперед по тротуару перед рестораном «Commander's Palace», сжимая под мышкой маленький перламутровый клатч. Шлейф моего винтажного платья «Chanel» тихо шелестит при каждом шаге.

Если Сейнт опоздает на это дурацкое мероприятие, я его прибью. И будет иронично, что после всех моментов, когда у меня чесались руки это сделать, все закончится именно здесь.

Он пообещал, что не опоздает, а я — последняя, кто остался снаружи, если не считать охрану, которая уже косится на меня так, будто готова выпроводить с территории.

Неоспоримый рев его мотоцикла разносится по улице, и грудь наполняет облегчение.

Слава богу.

Вовремя приехать — возможно, единственное, что сегодня пойдет как надо.

Я уже готовлюсь к худшему, поэтому мое сердце бешено колотится, хотя на мне потрясающее платье и макияж, сделанный визажистом, что обычно делает подобные вечера хоть чуть-чуть терпимее.

Нет ни одной логичной причины, чтобы мой пульс так скачет, пока я наблюдаю, как Сейнт подъезжает к стойке парковщика на своем черном, блестящем мотоцикле, подсвеченном закатным солнцем сквозь облака.

И точно это никак не связано с тем, как он красиво выглядит в смокинге от «Saint Laurent», с татуировками, что поднимаются к горлу и рисуют узоры на коже почти кощунственно. Черные линии выглядывают из-под манжет, когда он тянется за ключом и глушит двигатель, ткань обтягивает его бицепсы.

Во рту пересыхает… но, очевидно, не из-за него, правда? Просто нервы.

Я никогда не умела врать себе.

Сейнт Дэверо — это запретный плод. Та самая вещь, что соблазнила Еву в саду. И я невольно думаю: а он будет настолько же опасен, как я себе представляю?

Его темный, раскаленный взгляд цепляется за мой, когда он соскальзывает с мотоцикла и встает в полный рост, протягивая ключи парковщику.

Я позволяю себе лишь несколько секунд рассматривать его, притворяясь, что он не тот мудак, каким я его знаю, а потом возвращаюсь к привычной ненависти.

Он сам все делает для того, чтобы его не любили, но это не значит, что я не могу признать — он чертовски привлекателен. Греховно.

С темными прядями, выбившимися из приглаженной прически и упавшими на глаза, с тенью щетины на резкой линии челюсти и с черными узорами тату на загорелой коже, он похож скорее на мафиози из глупой любовной книжки Мэйси, чем на хоккеиста.

И, честно говоря, я даже не уверена, что хуже.

Смокинг сидит на нем так, будто шили именно под него, а не просто подгоняли по фигуре. У него такое телосложение, что костюм-тройка сидит на нем так, как и должно быть.

Я все еще пялюсь, когда он наконец поворачивается ко мне, ловит мой взгляд и застает в моменте, когда я откровенно его разглядываю.

Черт.

Его губы кривятся в самодовольной ухмылке, он приподнимает бровь, засовывает руки в карманы и не спеша направляется ко мне.

Я выпрямляю спину, делаю дрожащий вдох, поднимаю подбородок, надеясь, что нервы не написаны на моем лице.

— Золотая Девочка, — его голос низкий, хриплый, обволакивающий, и в животе поднимается странное чувство. Я тут же его подавляю, вместе с дрожью, грозящей пробежать по спине.

Сглатываю.

— Сатана.

Его губы дергаются.

— Милое платье, — его взгляд скользит по мне неторопливо, и в каждом месте, куда он «касается» глазами, становится жарко, словно кожа бы вспыхнула, если бы я дотронулась до нее пальцами.

Видимо, у меня нервный срыв из-за стресса перед этим вечером.

Это единственная причина, почему я так взвинчена.

— Спасибо. Ты тоже смотришься… сносно, — отвечаю я, прочищая горло.

— Сносно? Одежда для воскресной школы — это сносно. Во мне нет ничего сносного, помнишь? Я ахуенно выгляжу в этом костюме, — он кладет ладонь себе на грудь, будто ранен моими словами. — Можешь признаться, я никому не скажу, что плохой парень из трущоб тебя заводит.

И вот оно.

То самое самодовольное эго, которому тесно в любой комнате.

— Твоя неспособность к скромности меня всегда удивляет. Казалось бы, я уже привыкла к тому, что выходит из твоего рта, но нет, вот мы снова здесь, — закатываю глаза и перевожу взгляд к входу в ресторан. — Пойдем? Мы опоздаем, а ничего мой отец не ненавидит больше, чем опоздание.

Он сразу парирует, расплываясь в наглой улыбке:

— Как там говорят, яблочко от яблони...

Мой локоть врезается ему в ребра, но он лишь смеется, как будто я его пощекотала, и разворачивается к входу.

Я хватаю его за бицепс, останавливая.

— Подожди.

— Я думал, ты сказала, что мы опаздываем?

Облизнув губы, выдыхаю и убираю руку, понимая, что все еще его держу.

— Мне нужно, чтобы ты отнесся к этому серьезно, если мы хотим, чтобы все выглядело правдоподобно.

Он медленно делает шаг вперед, и меня окутывает запах его геля для душа — свежая хвоя и кедр.

— А почему ты думаешь, что я не отношусь к роли твоего фальшивого парня серьезно, Золотая девочка? — его губы изогнуты в хищной улыбке, темные глаза вспыхивают, я почти чувствую, как они пылают, и он склоняется к моему уху. Волна мурашек бежит по коже, когда его теплое дыхание касается раковины моего уха, и я ненавижу, что тело реагирует на него, хотя разум хочет обратного. — Я полностью предан своей роли, но вопрос в том, готова ли ты?

Чтобы закрепить свои слова, он проводит кончиком носа по линии моей шеи — легкое, почти призрачное касание, — и мое сердце готово вырваться из груди и упасть между нами.

Боже.

Как я справлюсь с этим, если каждый раз, когда он рядом, у меня сердце колотится от одних только грязных слов, что слетают с его губ? А если прибавить еще эту близость, от которой кровь грохочет в висках, я начинаю чувствовать головокружение и почти теряю равновесие на своих туфлях «Valentino» с десятисантиметровыми каблуками.

— Мы опоздаем, — выдыхаю я, слова звучат прерывисто, едва различимо. Такое ощущение, будто это говорю не я, будто мой голос мне больше не принадлежит.

— Тогда готовься выдать представление, достойное Оскара, Золотая девочка.