Правило плохого парня

ГЛАВА 9

ЛЕННОН

Клетка остается клеткой, как бы ярко ни сверкали ее прутья.

И в последнее время эти прутья будто сдвигаются все ближе, не оставляя места для вдоха. Каждый вдох — болезненное напоминание о том, что каждый мой шаг на виду, и о нем шепчутся, осуждая.

Всю жизнь я старалась быть идеальной дочерью. Не совершать ошибок. Быть той, кем родители могли бы гордиться — во всем.

Из кожи вон лезла, чтобы быть идеальной марионеткой, которой все восхищаются.

Оказалось, что быть идеальной — чертовски утомительно.

И в какой-то момент в сердце пустило корни, глубоко и запутанно, другое чувство — обида, а потом оно расцвело в нечто совсем иное.

В нечто, что заставляет меня отчаянно искать ключ к замку моей клетки. Хотеть избавиться от всего, что я ненавижу в своей жизни.

— Желаете бокал шампанского, мисс Руссо? — мягкий голос официантки вырывает меня из мыслей. Я оборачиваюсь и вижу большое серебряное блюдо на ее ладони, уставленное изящными бокалами, полными до краев пузырящегося «Dom Perignon».

Я натягиваю яркую улыбку, которая, знаю, будет неискренней и вежливо качаю головой:

— Нет, спасибо.

— Хорошо. Приятного вечера, — она кивает и уходит, а я снова остаюсь наедине со своими мыслями.

Хотя я никогда не призналась бы в этом вслух, я ненавижу подобные мероприятия почти так же сильно, как людей, которые на них собираются.

Это напыщенное шоу богатства и власти, после которого мне всегда кажется, что я испачкалась.

Мой взгляд скользит по залу, полному гостей, которых отец пригласил на этот благотворительный вечер, надеясь, что они раскошелятся на «доброе дело».

Бальный зал, где проходит ужин, — роскошный, но в духе старых денег. Стены — глубокого алого цвета, почти черного, украшены дорогими масляными полотнами в резных золотых рамах. Пол — старинный паркет, отполированный до блеска, с тех времен, когда здание только построили. Огромная хрустальная люстра под высоким потолком улавливает тусклый свет и рассыпает его в сотни искр. В воздухе витает аромат шампанского и сигарного дыма, обволакивая все вокруг.

Все ровно такое, каким и должно быть место, где собираются самые богатые люди штата.

А я хочу лишь одного — уехать обратно в свою квартиру, где не придется играть роль идеальной и послушной дочери.

Я бы даже предпочла второй раз за сегодня столкнуться со Сейнтом Дэверо, а это о многом говорит, ведь я ненавижу его каждой клеткой своего тела.

Как иронично: вечер якобы посвящен благотворительности, но на деле это показ мод, где богатые соревнуются, кто ярче засверкает.

На каждом безупречные наряды: дизайнерские платья, идеально скроенные смокинги; на женах сияют бриллианты «Harry Winston», золото «Cartier», пышные бальные платья «Oscar De La Renta», стянутые в талии.

Одежда, которая, скорее всего, стоит дороже, чем пожертвование, которое они сегодня внесут.

Я невольно касаюсь тонкой нити жемчуга на шее — подарка родителей на четырнадцатилетие — и она вдруг кажется тяжелой, словно сжимающей горло.

Обычно на таких вечерах я смотрю на часы, считая минуты до свободы. Сегодня не исключение.

Последний час тянулся особенно медленно — стрелка на огромных напольных часах ползла так лениво, что ноги разболелись от каблуков, почти так же, как лицо — от натянутой улыбки.

Боже, как я хочу уйти.

Нет, мне очень нужно уйти, пока я не закричала.

Я ищу глазами выход, чтобы незаметно ускользнуть в туалет, и замечаю его через зал, который кажется в разы длиннее в этих чертовых туфлях.

Все знают, что «лабутены» нужно разнашивать, но когда утром мама показала мне этот наряд, отказать я не смогла. Иначе в ее ярко-зеленых глазах — почти точь-в-точь как у меня — промелькнуло бы разочарование.

Каблуки тихо стучат по паркету, перекрывая даже звучание легкой классической музыки, льющейся из рояля в углу. Я вновь надеваю фальшивую улыбку и бормочу извинения, пробираясь сквозь толпу. Наконец, открываю дверь в туалет и, проскользнув внутрь, чувствую, как на меня накатывает облегчение.

Там пусто. Тишина — как бальзам.

С губ срывается дрожащий выдох, пока я подхожу к большому зеркалу и всматриваюсь в отражение.

Бледно-желтое шелковое платье «Valentino» — именно такой фасон обожает мама, и, признаюсь, я бы сама его выбрала. Подол касается пола, мягкий вырез едва намекает на декольте, а талию стягивает тонкая золотая застежка. Но, как бы красиво оно ни выглядело, я чувствую себя блестящей выставочной лошадкой, выведенной на потеху публике. Каждый шаг точен, каждый вдох рассчитан. Пленница в бесконечном параде моих родителей.

Длинные рыжие волосы уложены мягкими волнами до самой талии; сбоку — перламутровая заколка, открывающая розовые сапфировые серьги, подарок родителей на первый курс.

Я вздыхаю, пропускаю пряди сквозь пальцы и бросаю последний взгляд на свое отражение, ловя эти редкие секунды тишины, которых мне так будет не хватать.

Честно, я не знаю, сколько еще смогу это выдерживать, прежде чем сломаюсь.

Прежде чем потеряю остатки себя.

Сглотнув, я открываю дверь и возвращаюсь в гул голосов, тут же жалея, что отказалась от бокала шампанского.

Может, тогда вечер был бы чуть сноснее.

Вдруг кто-то берет меня под локоть, и передо мной возникает отец.

— А вот ты где, дорогая. Тут кое-кто хочет тебя видеть, — говорит он, улыбаясь так, что у глаз собираются мелкие морщинки. Черный смокинг сидит на нем безупречно.

И вот за его спиной появляется человек, от вида которого у меня сжимает желудок, а по позвоночнику пробегает холод. Огромный ком застревает в горле, а грудь охватывает такая паника, что кажется, я не смогу вдохнуть.

Нет. Что он здесь делает? Я же не видела его с тех самых пор… как он мне изменил.

— Дорогая, я знаю, что у тебя с Чендлером когда-то был небольшой разлад, но он к тебе неравнодушен и готов закрыть глаза на… неприятный момент. Дать вашим отношениям второй шанс.

У меня отвисает челюсть.

Я не должна так удивляться, но все равно не могу поверить, что он на такое пошел. Хотя… нет, я и правда не ожидала, что он окажется настолько… бессердечным.

Я впервые встретила Чендлера на одном из мероприятий, куда нас силой затащили родители. Наши отцы вели дела вместе, и мы быстро нашли общий язык на почве взаимной нелюбви к этим приемам.

Сначала это была легкая дружба — результат того, что наши круги постоянно пересекались.

Но в старших классах все переросло во что-то… большее.

Чендлер Мастерс был мечтой каждой девчонки.

Выпускник.

Капитан футбольной команды.

Безумно красивый — растрепанные светлые волосы, ослепительная улыбка, обаяние, способное разоружить кого угодно.

С того момента, как он подарил мне внимание, которого я так жаждала, я уже ела у него с руки. Молодая и глупая, я думала, что влюбилась.

Смертельно опасное сочетание для парня вроде него. Я влетела в это с головой, даже не думая, как больно будет падать. Наивность делает с тобой такое: ты чувствуешь себя непобедимой, когда ощущаешь лишь эйфорию, и не представляешь, что будет дальше.

— Леннон, не глупи. Поговори со мной, — голос Чендлера вытаскивает меня из воспоминаний, но теперь в нем больше капризной нотки, чем я помню. Он тянется ко мне, кончиками пальцев задевает мою руку, и меня тут же передергивает, в животе все сжимается от отвращения. — Ну же, не будь такой, малышка. Это уже слишком затянулось.

— Не трогай меня. Даже не смей, — шиплю я, испытывая омерзение к его самодовольной ухмылке.

Омерзение к нему.

Боже, он правда думает, что я на это куплюсь? Что позволю ему прикоснуться ко мне после всего, что он сделал?

Оглядываясь назад, я ненавижу ту девочку, в которую превратилась рядом с Чендлером. Ту, что уменьшала себя, чтобы влезть в рамки, куда он меня загнал. В те же рамки, куда хотел меня загнать отец. Девочку, что поставила собственные мечты и амбиции в разрез того, что хотели они. Я перестала быть Леннон. Я стала девушкой Чендлера Мастерса.

Наши родители были в восторге, и мы скоро поняли, что они годами играли в свах, просто мы об этом не знали.

Я превращалась в идеальную трофейную жену, именно то, чего они от меня ждали. Перестала встречаться с подругами, проводила время только с ним и его друзьями. Жила его интересами, соглашалась на то, как он хотел провести выходные, куда пойти поужинать, на какие мероприятия сходить. Все — его выбор. Его решение.

То, что он этого требовал, должно было стать первым тревожным сигналом. Но, увы, единственным «сигналом» стало то, как мое сердце разбилось в пыль, когда я застала его за сексом с девушкой из нашей компании. И он даже не удосужился остановиться, когда я вошла.

А потом, когда я в слезах и в ярости потребовала объяснений, он просто сказал, что устал ждать, пока я пересплю с ним. И что просто нашел это «с другой».

Всю жизнь меня учили хранить себя до брака. Как дар для мужа, что он должен беречь.

Теперь я понимаю, насколько все это было до смешного глупо и устарело. И кольцо-обещание от родителей, и сама идея беречь себя… ради вот такого.

Ради «хорошего парня» вроде Чендлера, который выкинул меня, как мусор. Который предал, изменил, не подумал о моих чувствах ни на секунду.

Именно ради этого я себя берегла. И в тот момент я поняла — все, я больше себя ни для кого беречь не буду.

После расставания все стало разваливаться — медленно, но неотвратимо. Я пересмотрела весь свой взгляд на отношения. Дорога в ад вымощена такими, как Чендлер.

С виду идеальные, но за маской — яд.

Да, это было больно. Но это открыло мне глаза. Знаки были всегда. И чем больше я смотрела вокруг, тем яснее видела: мир моего отца полон таких же, как он.

А я никогда больше не встречусь с мужчиной такого типа.

И вот, несмотря на шум музыки и голосов, каждое слово разносится ясно. Отец подходит ближе, его ладонь сжимает мой локоть.

— Ты не будешь устраивать сцену, Леннон. Здесь и сейчас — неподходящее время и место.

Я собираю все свое мужество, ощущая, как гнев кипит во мне, и резко выдергиваю руку, отступая от них обоих.

— Как раз подходящее, раз ты привел его сюда… зная. Как ты мог так со мной поступить? — слова рвутся наружу сквозь ком в горле и жгучие слезы, подступающие к глазам. — Он изменил мне, папа. Ты знаешь, что я застала его в постели с моей подругой, и ему было плевать!

Когда я рассказала об этом родителям, мама хотя бы сжалилась за то, что мне пришлось пережить. А отец… усмехнулся и сказал, что иногда ради общего блага стоит закрыть глаза на ошибки человека.

«Общее благо».

То есть альянс наших семей.

Вот что было для него важно. Его имидж. Его репутация.

Его бизнес.

Конечно, ничего не изменилось. Мне не терпится услышать, чем он оправдает то, что внезапно снова вталкивает Чендлера прямо передо мной. Я жду, затаив дыхание.

— Леннон... — мой отец тяжело вздыхает, словно я единственная проблема во всей этой истории. — Пожалуйста, хватит драматизировать. Мы уже это обсуждали. Чендлер хочет поговорить с тобой лично и извиниться за свою ошибку.

Из моих губ вырывается горькая, безмолвная усмешка как раз в тот момент, когда по щекам катится первая слеза. Я быстро поднимаю руку и смахиваю ее.

— Ошибка — это забыть про мой день рождения, а не переспать с моей подругой.

Чендлер открывает рот, чтобы что-то сказать, но я качаю головой и поднимаю руку, чтобы остановить его прежде, чем он успеет произнести хоть слово.

Я не хочу больше ничего от него слышать, и, кажется, я дала это понять, когда выбросила все, что у меня было от него, прямо на его газон, и сказала ему это в лицо.

— Ты ничего не сможешь сказать или сделать, чтобы изменить факт того, что ты меня использовал и не уважал. Если вдруг забыл, что произошло... Иди на хуй, Чендлер. Понял теперь? Это больше не повторится — несмотря на то, что мой отец закрывает глаза на твои измены и лживую чушь.

Я поворачиваюсь к человеку, которого начинаю видеть совсем иначе.

— От Чендлера я такого ожидала, — я делаю жест в его сторону, — а от тебя? Никогда в жизни я не была так разочарована.

Мой отец полностью игнорирует мои чувства, желания и потребности, ради чего угодно — лишь бы ему было удобно.

И я больше не могу.

Я больше не могу.

Выставлять передо мной того, кто предал меня, и настаивать на примирении, несмотря на измену, — вот, видимо, мой предел.

Это не я.

Это не та жизнь, которую я хочу.

Я прекрасно понимаю, насколько мне повезло с образованием, жильем и всем, что родители давали мне, и я благодарна за это. Но все это стоит цены, и я устала платить цену за любовь родителей.

Никто не должен чувствовать, что задыхается.

Никто не должен стоять один в комнате, полной людей, ощущая, что все смотрят именно на него.

Никто не должен чувствовать себя в клетке жизни, которую не выбирал.

А я так долго все это терпела. Я шла по проторенной дорожке и делала все, что мне говорили, потому что, несмотря на это удушье, я ненавижу ощущать груз ожиданий родителей.

Я хочу, чтобы они гордились, хочу стать такой, какой они мечтают. Но я истощена и измотана.

Больше не могу.

И не буду.