Правило плохого парня

ГЛАВА 39

СЕЙНТ

Я чувствую… оцепенение.

Пустоту.

Внутри и снаружи.

Боль от сегодняшнего вечера едва ли ощущается. Я подавляю ее, выталкиваю из головы, прежде чем сломаюсь под тяжестью всего этого, поддавшись демонам, с которыми борюсь уже слишком долго.

Этот момент — все, что мне позволено. Потому что слабость — роскошь, которую я никогда не смогу себе позволить. У моей мамы есть только я, а это значит, что я должен быть сильным ради нее, даже когда разваливаюсь на части внутри.

Как сегодня.

Глаза Леннон смягчаются, когда она нежно гладит мое лицо, обхватывает ладонью мой подбородок, другой рукой перебирает мои волосы.

Она такая нежная и ласковая, и я даже не подозревал, как сильно мне это нужно.

Признаться в этом — слабость, но, черт возьми, я измотан. Мои кости измучены.

Как же хорошо просто… расслабиться.

Я прислоняюсь к ней, закрываю глаза на мгновение, пытаясь осознать, как, черт возьми, все стало настолько плохо, настолько быстро. Как все вышло из-под контроля за считанные минуты.

— Моего отца сегодня арестовали. Он в тюрьме. И я… — тяжело сглатываю. — Надеюсь, он сгниет там.

Я чувствую, как она напрягается подо мной, ее дыхание прерывается.

— Это он сделал с тобой?

Я киваю. Мои руки крепче сжимают ее, большой палец скользит по полоске обнаженной кожи под кромкой ее укороченного топа.

— Я не сопротивлялся, — наконец говорю я.

Хаос сегодняшнего вечера накатывает на меня, и становится трудно дышать.

Полицейские. Мигающие огни. Рыдания мамы, когда они надевали на него наручники и сажали в полицейскую машину.

Это даже не кажется реальным, но под всеми остальными ужасными чувствами есть ощущение… облегчения.

Облегчения, за которое я не должен чувствовать вину, но чувствую.

Снова посмотрев на нее, я сглатываю.

— Я должен был понять, что тот день на катке был только началом. В тот день… из-за него я был не в себе. Я был пиздец как зол, потому что он снова напился и накурился посреди дня, и если бы я не зашел, он, вероятно, ударил бы мою маму.

— Сейнт, — шепчет она прерывисто, ее слова пронизаны состраданием.

Это первый раз, когда я рассказал кому-то.

Всю свою чертову жизнь я терпел боль и унижение от него, потому что не хотел быть причиной, по которой сердце моей мамы разбилось бы, и сегодняшний вечер только доказал, что это был неправильный выбор. Я должен был заговорить раньше.

Может быть, я спас бы нас обоих от многих лет душевной боли и страданий.

Пока я говорю, Леннон обнимает меня крепче, и это успокаивает. Так легче раскрывать самую темную, самую ужасную часть себя.

— Его пьянство не разовый случай. Это ежедневное явление. Я не знаю, что вывело его из себя сегодня… почему он сорвался. Он сломал кухонный стол, уничтожил все, до чего мог дотянуться, а потом ударил мою маму по лицу. Прямо при мне, — это воспоминание так злит, что я трясусь, ярость пронзает грудь. — Я должен был вмешаться раньше. Не должен был доводить до такого, но я знаю, как больно маме видеть, как мы ссоримся, и в большинстве случаев, когда я вмешиваюсь, когда он в таком гневе… все только ухудшается. Я не знал, что он ударит ее, иначе я бы… — замолкаю, когда образ его удара по маме снова всплывает в моей голове, вызывая холодную, смертельную ярость внутри меня. — Я мог бы убить его, Леннон. Если бы не мама, в полицейской машине был бы я. Не он. Когда я оттащил его от нее, она встала между нами. Она защищала его, когда я просто пытался защитить ее. Я увидел полное поражение и смирение в ее глазах, и это почти сломало меня, Леннон.

Теперь, когда я начал, позволяя всему этому излиться из меня, чтобы не задохнуться, я чувствую, что не могу остановиться. Плотина прорывается после десятилетия насилия со стороны человека, который должен был учить меня, направлять меня, любить меня.

Я провел годы, гребаные годы, храня в себе гнев и ненависть, возлагая вину на кого угодно, кроме человека, который заслуживал ее больше всего.

На него.

Эта вендетта… эта жажда мести против отца Леннон, из-за которой она оказалась втянута в то, к чему не имела никакого отношения — полный абсурд.

Я осознал это сегодня, когда пришел сюда. Именно она была той, кого я жаждал в свой самый тяжелый момент.

Леннон стала единственным безопасным местом в моей жизни. Она доверилась мне, выслушала, увидела меня настоящего.

Она единственная, кто видел все мои уродливые, сломанные, искалеченные части и все равно осталась. И она не просто осталась — она притянула меня ближе.

Когда вся моя чертова жизнь рушилась вокруг, я хотел только ее. Если я должен был сломаться, то хотел, чтобы это произошло с ней, хотел, чтобы она собрала мои разбитые осколки.

Это пугает. Я до смерти боюсь впустить ее.

Но еще больше боюсь упустить ее, оттолкнуть, игнорируя инстинкты, которые вопят, что она мне нужна.

— А потом он набросился на меня. Прижал к углу шкафа, вот где я повредил ребра. Мама умоляла не отвечать ему, поэтому я пытался отбиться, не вступая в драку, и именно поэтому он смог меня достать. Я не мог позволить ему дальше причинять ей боль, поэтому просто дал ему выместить злость на мне. Просто позволил, Леннон, — мой голос дрожит, и я ненавижу это. Ненавижу чувствовать себя таким уязвимым и открытым, но не останавливаюсь. Не могу. — Я мог остановить его, по-настоящему навредить ему, даже не пытаясь, но не стал. Ради нее. Всегда ради нее.

— Сейнт… — шепчет она, обвивая меня своим маленьким телом. Я чувствую, как ее губы прижимаются к моим волосам, и выдыхаю задержанный воздух, настолько был погруженный в мысли, что даже не заметил, как горят легкие. — Мне так жаль. Мне очень жаль.

Мне тоже жаль.

Но не за то, что мой отец наконец получил по заслугам. Мне жаль, что из-за моей проблемы я втянул ее в это. Планировал использовать ее, чтобы попытаться исправить поломанное в моей голове, и думал, что смогу сделать это, заставив ее отца заплатить за содеянное.

Он все еще заслуживает этого, но не она.

Черт.

В голове проносится столько мыслей, что кажется, она вот-вот взорвется.

— Мама в порядке?

Киваю, не отрываясь от нее.

— Да. Фельдшер осмотрел ее и сказал, что останется синяк, но она поправится. Я оставался с ней несколько часов после того, как она уснула. Леннон, она даже не стала подавать заявление. Даже после того, как он избил меня и ударил ее, она все равно не стала подавать на него заявление, но я подал. Я должен был сделать то, на что она не могла решиться. Чтобы защитить ее.

— Сложно понять, через что она проходит, Сейнт, я знаю, но если это происходит годами, твоя мама — жертва насилия, и разорвать этот круг очень тяжело.

Она говорит то, что я и так знаю, но все равно невозможно это принять.

Я просто хочу, чтобы она была в безопасности, подальше от него, и кажется, единственный способ, которым это может произойти — ее уход от него, возможно, даже в гроб. Потому что сама она не уйдет.

Лед разливается по венам. Мысль о потере мамы, из-за него, даже малейшей — заставляет зрение плыть, черные точки мелькают перед глазами, сердце сжимается.

Вдыхаю, пытаясь дышать носом, пытаясь подавить приступ паники.

— Я здесь, — шепчет она в волосы. — Все в порядке, Сейнт. Все будет хорошо.

Сосредотачиваюсь на ее пальцах, рисующих круги на спине, на ее мягких движениях, на дыхании.

Вдыхаю и выдыхаю.

Вдыхаю и выдыхаю.

Я не знаю, будет ли все в порядке, но Леннон дает мне надежду. Каким-то образом, так или иначе, все наладится.

— Я шел сюда пешком. Даже не думал ни о чем, просто ушел, — наконец говорю я, мой голос тяжелый от эмоций, низкий и хриплый. — Я не мог больше там находиться, окруженный тем, что он разрушил. Мне нужно было уйти. Мама спала, поэтому я оставил ей записку на стойке и просто ушел. Сначала я даже не знал, куда иду. Просто понимал, что должен выбраться оттуда, попытаться очистить голову, осмыслить произошедшее. И потом… я оказался здесь. Думаю, я всегда собирался прийти к тебе; просто не осознавал этого, пока не оказался на полпути. Я нуждался в тебе, Леннон. Блять… мне просто нужно было увидеть тебя, прикоснуться к тебе. Я знал, что все будет хорошо, если я смогу добраться до тебя.

Я паршиво умею выражать слова, эмоции, открываться и быть уязвимым, и уверен, она знает это лучше всех, но я стараюсь.

Даже если все окажется напрасным, я не пожалею о ней. Не пожалею об этом.

Где-то по пути месть перестала быть главной. Чувства, которые я испытываю к ней, сбивают с толку и чертовски пугают, но теперь я знаю — они не исчезнут. Скорее, они становятся сильнее с каждым моментом, когда она видит меня и держится крепче.

Она видит меня в худшем состоянии, и это не отпугивает ее.

Поднимая голову, я смотрю на нее, пока она шепчет:

— Я не отпущу тебя, Сейнт. Обещаю, — в ее словах есть уверенность, и это ударяет прямо в грудь.

С трудом сглатывая, киваю.

— Ты останешься здесь со мной сегодня? — спрашивает она, глаза мечутся между моими, пока она смотрит на меня сверху вниз.

Это то, чего я никогда раньше не делал. Никогда не оставался на ночь с девушкой.

Но я также никогда не был таким с кем-то, только с Леннон.

— Да. Мне нужно принять душ… вся моя одежда мокрая.

Леннон кивает.

— Конечно. Я могу закинуть твои вещи в сушилку, пока ты будешь в душе. Возможно, они будут готовы к тому времени, как ты выйдешь.

Мои яйца уже начали съеживаться от мокрых штанов, поэтому я кое-как поднимаюсь на ноги, выпрямляя спину и возвышаясь над ней.

Хотел бы я как-то выразить, что значит для меня этот вечер. Как я благодарен ей просто за то, что она… здесь. Принимает меня таким, какой я есть. Не осуждает мою испорченную жизнь.

Слов кажется недостаточно. Их никогда н хватает, когда я пытаюсь выразить свои чувства, но я все равно попытаюсь. Ради нее.

Беру ее подбородок между пальцами, наклоняю голову и мягко прижимаюсь к ее губам, медленно и нежно, как никогда раньше.

Ее глаза затуманены, когда я отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее.

— Спасибо, — в моем разуме сотни разных мыслей одновременно, слова, которые я должен сказать, застряли в горле, но это самое важное: — За все. Спасибо.