Правило плохого парня

ГЛАВА 24

СЕЙНТ

— Привет, мам. Привет, пап, — Леннон встречает родителей сладкой улыбкой, наклоняясь, чтобы обнять их обоих. Как и в прошлый раз, все выглядит механически. Сухо. Так, словно это делается по обязанности, а не от настоящей привязанности.

Динамика между ними совсем не такая, как я себе представлял, когда читал статьи об их идеальной семье.

— Я так рада, что ты смогла сегодня прийти, дорогая, — пропевает ее мать, а потом переводит взгляд на меня. — И ты привела… Сейнта. Как мило.

Я усмехаюсь, поднимаю руку и слегка шевелю пальцами.

Леннон возвращается ко мне под бок, обвивая руками мою талию и смотря вверх:

— О, надеюсь, ничего, что он сегодня с нами? Ему нужно набрать еще несколько часов общественных работ, и я подумала, что это отличный повод.

Ее отец прочищает горло:

— Прости, общественные работы… для резюме?

Когда я перевожу взгляд на него, его лицо почти такое же красное, как волосы, а на мне — самая самодовольная ухмылка, какую я могу изобразить. Я собираюсь наврать что-нибудь в поддержку ее маленькой лжи, но она опережает меня.

— О нет. Он обязан отчитаться об этом своему офицеру по надзору.

Я едва сдерживаю смех, рвущийся из груди. Чертова девчонка.

Сохраняя нейтральное выражение лица, выдыхаю:

— Да, я так рад, что Леннон любит меня безусловно и не осуждает за ошибки прошлого. Похоже, они меня преследуют, все время догоняя.

Леннон фыркает, привлекая мое внимание, и, надув губу, произносит:

— О, милый, это потому что у тебя тюремные татуировки… такие вещи никогда не исчезают.

Я тихо смеюсь.

— Леннон, дорогая, — вмешивается ее отец, прерывая это невольное состязание, — думаю, тебе стоит пойти внутрь к детям. Мы с мамой должны немного поговорить с доктором Бейкером и сейчас присоединимся. Мы… поговорим позже, — говорит он, снова находя мои глаза.

С того самого момента, как он увидел меня рядом с ней, его взгляд был прикован ко мне, скользя по татуировкам на руках, вниз — к старым рабочим ботинкам на ногах, молча вынося приговор, исходя только из того, как я выгляжу и во что одет.

Решил, что я не подхожу для его дочери.

И он ведь прав… но пусть катится нахрен со своим самодовольным, высокомерным отношением.

К черту его осуждение, он сам живет в стеклянном доме, набитом скелетами, больше, чем у кого бы то ни было.

Разница лишь в том, что он умеет прятать их лучше других.

А я стану тем, кто разобьет этот стеклянный дом к чертовой матери, сровняю его с землей, пока не останется ничего.

— Сейнт? — тихий голос вырывает меня из мыслей, и я опускаю взгляд на Леннон, глядящую на меня с нахмуренными бровями и растерянным выражением. — Ты слышал, что я сказала?

— Нет, извини, что?

Она выглядит немного озадаченной, но повторяет медленно:

— Я сказала, что мы пойдем внутрь, пока мои родители разговаривают с доктором Бейкером, — она машет рукой в их сторону, пока они переходят через холл и исчезают из виду.

Я киваю, предпочитая промолчать.

— Ну ла-а-адно. Пошли.

Леннон разворачивается и идет по коридору до самого конца крыла. Стены выкрашены в яркие желтые, зеленые и голубые тона, усыпаны рисунками, сделанными пальцами. Среди картин — поделки из палочек от мороженого, цветы из цветной бумаги, а двери всех палат украшены в осенней тематике.

Впервые, наверное, я бы назвал больницу… жизнерадостной.

— Классно, правда? — тихо говорит она, следя за моим взглядом. — Чувствуется, что это не больница, а скорее дом вдали от дома.

Она права. Видно, что персонал старается, чтобы детям здесь было комфортно. Я был в больнице всего несколько раз, и в основном из-за хоккея. Парочку — из-за отца.

Однажды мы с ним так подрались, что мне понадобились швы. Мне тогда было лет одиннадцать, и пластырь «бабочка», которым я пытался стянуть кожу, все время отходил, а кровь лилась по всему дому. Это его только сильнее разозлило.

Я был сильно напуган, когда мы приехали в больницу, в основном потому, что боялся, что случится, если скажу правду. Он сказал медсестрам, что это шайба отскочила в щеку, хотя на самом деле это был его кулак.

Он даже не позволил маме пойти с нами, и мы сидели в приемном покое, залитые кровью, несколько часов той ночью. Я ненавидел то место. Оно было ослепительно белым, стерильным, а запах антисептика не выходил из носа до конца вечера.

По крайней мере, у этих детей есть люди, которые заботятся о них и стараются сделать их пребывание здесь более терпимым, более теплым.

— Будь я ребенком, меньше всего я бы хотел застрять в больнице. Испуганным, растерянным, вдали от дома, семьи, друзей, — говорю я, умалчивая, что сам был этим ребенком не раз. Тем, кто чувствовал себя одиноким, даже сидя рядом с врачами, медсестрами, взрослыми, которые могли бы помочь, если бы тогда у меня хватило смелости сказать правду. — Хорошо, что они создают им домашнюю атмосферу.

Ее выражение смягчается, уголок губ приподнимается в улыбке:

— Вау, пожалуй, это самое доброе, что я от тебя слышала.

— Ага, ну не привыкай. Мне нужно поддерживать плохую репутацию.

— Мгм.

Мы останавливаемся у двойных дверей в конце коридора, и она толкает их. Не знаю, чего я ожидал, но точно не игровой комнаты. Несколько детей сидят за деревянными столиками на крошечных стульях, раскрашивают картинки. Парочка детей устроились на большом синем кресле-мешке в углу с книжками с картинками, одна девочка лет пяти-шести, с кнопочным носиком, катает по комнате маленькую продуктовую тележку, полную коробочек, сделанных из переработанных материалов, вместе со старшей медсестрой.

На стене нарисована огромная радуга, море облаков и горшочек с золотом на конце.

— Мы что, на свидании в игровой, Золотая Девочка? — спрашиваю я, бросив на нее взгляд и усмехаюсь, когда она закатывает глаза и тихо смеется, едва слышно.

— Пусть будет так, если хочешь. Здесь дети играют, а значит, и мы будем проводить время с ними. Пошли, познакомлю тебя с парой ребят.

Я следую за ней к небольшому деревянному столу, где сидит мальчик в серой плюшевой пижаме. Он поднимает глаза, и улыбка, расцветающая на его лице при виде Леннон, почти способна растопить мое черное сердце.

Почти.

— Лемон! — восклицает он, опрокидывая маленький синий стул и бросаясь к ней так быстро, как может, таща за собой небольшой кислородный баллон на колесиках. Она приседает, раскрывая руки, и он врезается в них, обвивая ее шею и крепко прижимаясь.

Он явно хорошо ее знает, чувствует себя рядом с ней в безопасности, чего я не ожидал. Похоже, она бывает здесь чаще, чем я думал.

Можно добавить к ее золотому списку достижений.

Только это… вызывает у меня настоящее уважение.

— Привет, малыш, — тихо говорит она, спустя секунду отстраняясь и поднимая взгляд на меня. — Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Мальчик напряженно смотрит на меня — не враждебно, скорее осторожно.

— Это мой друг Сейнт. Он сегодня пришел со мной. Знаешь что? Он обожает раскрашивать.

Блять. Я не раскрашивал с… пяти лет.

— Сейнт, это Декер.

Я на незнакомой территории. Мне что, пожать ему руку? Дать пять?

— Привет, — наконец говорю, слегка махнув рукой. — Рад познакомиться.

Декер просто смотрит на меня огромными карими глазами, изучая. Наконец говорит:

— А ты почему такой высокий?

Я хмыкаю и пожимаю плечами:

— Таким родился, наверное.

Он кивает, поджимая губы:

— А я родился с поломанным сердцем, — он слегка распахивает халат, показывая мне толстый неровный шрам, идущий по центру груди и исчезающий под тканью.

Черт.

— Ну, это прикольный шрам. Из-за него ты выглядишь по-настоящему ахри... — я закрываю рот рукой. — Я имею в виду... Из-за него ты выглядишь по-настоящему круто.

Декер расплывается в улыбке, сияя от гордости:

— Да, мой папа говорит, что я самый крутой парень, которого он знает. Может, это правда. Хотя иногда думаю, он просто так это говорит. Он же мой папа.

Я качаю головой.

— Нет, ты точно самый крутой ребенок, которого я знаю.

Он единственный ребенок, которого я знаю.

Леннон улыбается с самодовольным видом, и я понимаю — она мне это теперь никогда не забудет.

Что? Мне просто хреново от того, что он застрял здесь. Если уж я и буду с кем-то добр, то с ним.

— Эй, Декер, покажи Сейнту свои рисунки? — предлагает Леннон, кивая на стол, за которым он сидел. — Думаю, ему будет интересно.

Декер смотрит на нее, потом на меня, и я киваю.

— Ладно, — говорит он, берет свой кислородный баллон и возвращается к столу. — Это мои супергерои. Они спасают всех детей с плохими сердцами, легкими и мозгами. Они могут спасти кого угодно. Это их суперсила.

Листы перед ним изображают супергероев, раскрашенных почти без выхода за линии, с нарисованными сердцами.

— Круто. Я бы так не смог, — честно говорю я, наблюдая, как он берет голубой карандаш и закрашивает грудь одного из героев.

Леннон склоняется ко мне, вставая на цыпочки, чтобы прошептать в ухо:

— Папа написал, попросил подойти к ним с мамой. Справишься здесь один?

На секунду я впадаю в панику. Я же понятия не имею… как вести себя с такими детьми. Буду импровизировать, как никогда в жизни.

— Это легко, — говорит Декер, не поднимая головы. — Я научу тебя раскрашивать по линиям, если хочешь.

Я перевожу взгляд с него на Леннон, потом обратно и вздыхаю, проводя рукой по волосам:

— Ладно, хорошо.

— Я быстро, обещаю, — говорит Леннон нам обоим, но бросает мне заговорщицкую улыбку и выходит.

И вот так я оказываюсь, втискивая все свои сто девяносто три сантиметра в этот крошечный стул, раскрашивая супергероев с мальчиком с больным сердцем и шрамами… такими же, как у меня.