Причина развода: у него другая семья

«Здесь Бога нет»

Алиса, 19

— …Я думал, ты ничего не боишься.

Руслан смотрит на меня мягко. На его губах играет легкая, хитрая насмешка, пока я с недоверием изучаю то ее, то черную повязку в его руках.

Молчу.

Что мне ответить? Я сама от себя в шоке? Раньше казалось, что горы свернуть могу, но здесь, в салоне этой машины, чувствую себя меньше, чем я есть на самом деле.

Красная кожа его спорткара противно скрипит под моей пятой точкой, когда я начинаю ерзать. На самом деле, наверно, она не такая уж и противная, просто этот звук — живой и довольно-таки громкий свидетель моих нервов. Тут уже не притворишься, будто ты в состоянии держать себя в руках. И будто бы ты такая классная, холодная, уверенная в себе. Этот противный звук выдает тебя с потрохами, выставляет напоказ: посмотрите на нее! Глупая, маленькая мышка. Куда ты полезла? Зачем ты вышла вообще?!

Я уже успела сто раз пожалеть, что действительно вышла. Надо было остаться дома. Надо было… жестко отказать, а не играть в игры со львом!

Ну да. Играла. Ладно, фух, я готова это признать. Точнее, другого выхода у меня и не было как бы. Проанализировав каждое сказанное мной слово, каждое движение… да, глупо отрицать очевидное. Я уже на мероприятии отца поняла, что Руслана цепляет, и сделала ровно то же самое. Это бред делать то же самое и ждать иного результата, но…

Я поднимаю на него взгляд. Вольтов все еще смотрит на меня спокойно. Он не собирается давить или вынуждать. Он скорее… развлекается. Ему весело, видите ли. Но из-за этого веселья его лицо становится более открытым, более привлекательным. Хотя, казалось бы, куда больше, да?

А глаза…

Боже, в них можно утонуть…

Я сжимаю пальцами коленки, прикусываю губу. Руслан склоняет голову вбок. Нужно что-то ответить…

— Это обязательно?

— Это часть заявленной программы. Помнишь? Тупая романтика, дебильный саксофон. Много мыла.

С губ срывает совершенно неказистый, глупо-дебильный смешок, и я перевожу взгляд на темное здание. Без понятия, куда он меня привез, но выглядит это странно. Примерно как какой-то заброшенный завод… или типа того.

— Ты меня здесь прибьешь? — стараюсь спуститься к юмору, чтобы им заткнуть дыры, через которое утекает мое спокойствие.

Сердце в груди стучит чаще, а Руслан начинает смеяться в голос.

— Охренеть… — наконец-то выдыхает он, потом откидывается на сидение и протягивает, — Так твои романтичные фильмы обычно заканчиваются?

— Ну… нет, но…

— Но?

— Я же тебя оскорбила, — вскидываю подбородок сложа руки на груди, — Вдруг ты…

— Ох, Алиса. Милая, маленькая девочка… оскорбила? Брось. По крайней мере, вслух ты этого ни разу не сделала.

Резко и густо краснею. Черт. Этот змей мысли читает?..

— Давай уже. Не будь трусихой, я тебя не съем. Не сразу точно.

— Ха! Очень смешно! Я…

— Алис, не тяни резину, — вздыхает он, — Я пошел у тебя на поводу, но ты тоже не будь сукой. Сделай шаг навстречу.

Очень хочется сказать, что я вообще не заставляла его ехать ко мне, чтобы делать какие-то шаги. Его же идея! Правильно?! Правильно!

Но…

Не могу. Слова просто не идут. Застряли, хоть ты тресни! И через почти минуту попыток съязвить, я закатываю глаза, щелкаю языком и вырываю повязку из его рук.

— Господи ты боже мой! Какого черта я это делаю?! Это же… бред! Ну бред! Больного мозга и…

Бубню себе под нос, узлы вяжу. Он смеется. Потом я слышу, как открывается водительская дверь, а потом и моя. Уличная прохлада скользит по ногам — я жалею, что не надела брюки.

А потом не жалею ни о чем, потому что забываю все на свете. Теплая, горячая ладонь аккуратно берет мою, и это прикосновение долбит током. Вздрагиваю. Затихаю. Руслан аккуратно помогает мне выйти, а потом его шепот раздается где-то рядом с моим лицом.

— Не бурчи. Тебе понравится.

Хлопок двери. Три коротких гудка, оповещающих, что машина закрыта. Нервы на пределе…

Я издаю смешок, когда Вольтов берет вторую мою руку, пытаюсь снова снизить градус глупыми шутками:

— Может быть, зря ты мне повязку напялил. Я тоже тебе кое-что о себе не сказала. Из того, что можно узнать лишь из личной беседы…

— М?

— Я — счастливая обладательница грации картошки.

— Что? — усмехается он.

Морщусь, делая очень осторожный шаг вперед. Сначала прощупав почву носком ботинка.

— Говорю, что падаю на ровном месте. Это… уаух!

Непонятный звук срывается с губ раньше, чем я успеваю это проконтролировать. Руслан подхватывает меня на руки (как пушинку! Господи! Как пушинку!!!), а потом подкидывает, чтобы удобней ухватиться, и несет вперед.

От неожиданности я затихаю. Меня никогда раньше на руках мальчики не таскали… мужчины… эм, тем более.

— Даже не будешь разглагольствовать?

— Не придумала, откуда начать, — признаюсь честно.

Он улыбается. Я чувствую это всей своей кожей.

— Жаль. Мне нравится, как ты со мной споришь.

— Поэтому я здесь? Первая, кто сказал тебе что-то против?

Бархатный смех уже не стесняется. Он раздается не просто рядом. Он завладевает мной изнутри… проникая все глубже и глубже.

— Слава богу.

— Что? — издаю тихий писк.

Господи, да что со мной?! Как будто пьяная!!!

— Уже забеспокоился.

— По поводу?

— Что сегодня не услышу больше твоих едких высказываний.

— Ты мазохист?

Новый виток смеха, но он заканчивается еще хуже. Горячее дыхание слишком близко. Прямо на моем лице, на шее… господи… и шепот на ухо.

— Нет, но я люблю… многое. И умею тоже очень-очень много…

О боже.

Боже-боже-боже! Чертова повязка…

Тьма ее услужливо подбрасывает образы, которые я не хочу видеть. Он, я, темная комната. Касания. Смех. Дыхание. Низкий голос.

Боже!

Оперевшись о его плечо, чуть в сторону отстраняюсь. Это невозможно! Он сводит меня с ума… я сама себя не узнаю!

— Может быть, — выдавливаю хриплое, потом откашливаюсь. Чтобы скрыть это, хотя, очевидно, прятаться уже поздно, — Может быть, я все свидание собралась выказывать свое едкое «фи». Откуда ты знаешь? Мой план?

Руслан снова тихо смеется.

— Это вряд ли.

Его слова меня не успокаивают, а если честно, только сильнее пугают. А потом раздается противный скрип, будто бы вечно закрытую, тяжелую дверь только что открыли. Я морщусь, но сразу же падаю куда-то на дно своей души.

Мне натурально страшно.

И дело не в том, что я испугалась, будто он на полном серьезе меня прибьет на полузаброшенном заводе (или что это такое вообще). Этот страх касается нефизической целостности моего маленького существа. Все гораздо (го-о-раздо) хуже. Я боюсь увидеть, что там скрыто за дверью. Я боюсь, потому что знаю… — я уже это знаю!!! — Руслан не тот, кто бросает слова на ветер. И это свидание не станет неудачным знакомством, которое очень просто будет забыть.

Нет.

Этот миг решающий, и после него ничего не кончится. Так начинается великая история любви, которая… в конце концов, однажды разобьет твою душу и сердце, потому что нет ничего вечного.

Мои родители — живой пример.

Ничего вечного не существует, и это будет очень больно…

— Руслан, я…

Передумала! Скажи это! Скажи и беги, твою мать! Не надо! Не позволяй себе приблизиться. Не приближай его. Нельзя! Он тебя уничтожит…

— Тише, Алиса. Мы уже пришли.

Я чувствую холод. В помещении действительно холодно, а шаги раздаются эхом, отбиваются от стен. Судя по всему, внутри помещение огромно.

Он аккуратно ставит меня на плоский пол, а потом, не давая ни секундочки, словно чувствуя, что это нельзя делать! Ни в коем случае! Срывает с меня повязку.

Морщусь от яркого, синего света. Закрываю глаза ладошками. Сердце в груди долбит на износ.

Боже! Как будто с ума сошло…

— Ну и? Как тебе? — его голос раздается со спины.

Я чувствую жар его тела. Чувствую, как он близко. И все же еще могу сбежать, могу, не открывая глаз просто, развернуться и дать по газам, но… что-то идет не так.

Медленно опустив руки, я пару раз моргаю, а потом застываю.

Передо мной действительно очень большое помещение. И это действительно когда-то был цех, но сейчас здесь нет даже аппаратуры. Вместо них здесь…

— О боже… — еле слышно шепчу, потом делаю пару неуверенных шагов вперед.

Сейчас на дворе только конец сентября. Погода так себе, но еще встречаются редкие, солнечные дни. А я зиму просто обожаю! Обожаю Новый год, обожаю снег! И здесь… все в снегу.

Огромные пушки по бокам «выдыхают» рой крупных, пухлых снежинок в потолок. Они оседают медленно, красиво на здоровые, высокие, сказочно белые сугробы. В синем свете — единственном свете от прожектора. Он направлен на стену напротив, он показывает отрывки из моих самых любимых клипов.

Посередине стоит прозрачный купол, украшенный гирляндами и цветами. Внутри стеклянный столик и два больших кресла в форме круга, с белыми пушистыми подушками на них.

— Вот, надо накинуть, — мне на плечи с заботой опускается теплый плед, Руслан склоняется чуть ниже и шепчет на ухо, — Снег на полу настоящий, так что здесь низкая температура и…

Я резко поворачиваюсь и чуть не сталкиваюсь с ним лбом. Хотя лучше бы столкнулась, потому что тогда… это было бы комично и смешно. Это бы убило момент! Но он жив. Не-а, жив. Пульсирует, множится, разрастается…

Руслан так близко…

Я почти касаюсь своим носом его, и я слишком отчетливо помню, каковы его губы на вкус…

Щеки тут же обдает жаром. Часто моргаю, чтобы вернуть себе контроль, но от его глаз не уйти. Ни одной едкости сказать не могу… ничего не лезет в голову…

— Откуда ты узнал? — шепчу еле слышно.

Уголок его губ чуть приподнимается. Я тут же смотрю на них — ничего не могу с собой поделать. Все еще не могу…

— Это так важно?

Я молчу. Сжимаю плед до боли, застыла. Руслан издает хриплый, низкий смешок.

— Сказать, что здесь я сделал своими руками?

Ты меня уничтожишь…

— Кстати. Саксофон? Прости, это уже слишком. Я просто заказал скрипку.

А это, блядь, не слишком! Пространство разрезает красивая мелодия на скрипке, и я вздрагиваю, а когда оборачиваюсь, вижу его — ха! Ха! Ха! Серьезно.

У меня с губ срывается смешок, который почти сразу перерастает в какой-то странный припадок. Я начинаю смеяться в голос, потому что это не «я просто заказал скрипку». Перед нами стоит один из самых крутых скрипачей в России. Думаю, он даже входит в топ лучших музыкантов всего мира! Его зовут Артур, и за ним бегает вся Москва, не меньше! Все хотят, чтобы он сыграл для них. Говорят, когда инструмент оказывается в его руках, сердце замирает. И они правы — так и есть.

Или это не от него?

— Как ты…

— Тебе не надоело задавать глупые вопросы? — хрипло спрашивает Руслан, а когда я оборачиваюсь, он склоняет голову вбок.

Если честно, то по взгляду прям читается невероятная гордость за себя. Вольтов доволен. Он сделал это. Он меня поразил…

— Никогда не забывай, кто я, Алиса. И на что я способен, когда чего-то хочу.

— Звучит, как угроза, Руслан.

Он усмехается, а потом берет меня за руку. Казалось бы, судя по его настроению это должно быть жестко, но пальцы так нежно держат мою ладонь. Так бережно, так аккуратно…

— Ничего из моего никогда не станет для тебя угрозой.

— Почему? Может быть, мы к концу свидания так рассоримся, что… ты все-таки решишь прикопать меня в этом настоящем снеге?

На этот раз он не улыбается. Руслан пристально смотрит мне в глаза, а потом тянет к себе ближе. Я как кукла. Я поддаюсь. Делаю шаг, рука ложится ему на грудь. Под пальцами я ощущаю сильное, уверенное сердцебиение…

— Потому что у меня есть предчувствие, — тихо говорит он.

Я в тон шепчу.

— Какое?

— Что я встрял. Что я очень сильно встрял… Тебе показалось, что это шутки? Красивые слова? Но вот тебе кое-что еще обо мне: я никогда не бросаю сопли на ветер. Я встрял. Как никогда в своей жизни до приема твоего отца, маленькая.

Babel — Gustavo Bravetti

Сейчас

Я пару раз моргаю. Чтобы вырваться из воспоминаний, приходится приложить очень много сил. Они сейчас — болото. Оно утягивает на дно, лишая тебя любой призрачной возможности выбраться на поверхность. Оно забивает легкие. Оно… тебя убивает.

Еще сегодня утром я была другим человеком. Я была счастливой женой, любимой женщиной.

Еще с утра я не собиралась никуда ехать. Признаю, что любопытство было, как издержки моей профессии, но я сочла все это бредом. Моей паранойей. И я не собиралась на самом деле сюда ехать.

Еще с утра я и подумать не могла, что нужно было думать раньше, а шесть лет назад — бежать. Плевать, что он обо мне потом скажет! Я должна была бежать! А сейчас уже поздно…

Когда я прибыла сюда не на своей машине по совету анонимного «до-бро-же-ла-те-ля», сбежав от своей охраны совершенно глупым образом, оказалось, что церковь закрыта для посещения.

Я знаю! Уже звоночек! Но мне не звенело.

(Или звенело?..)

Пришлось соврать святому человеку. Я себя корила за это последнее минут пятнадцать. Чувство вины заставляло вспоминать лицо милой бабушки-монахини, которая поверила в мое слезливую историю и пустила меня в церковь.

— Тихонько только, хорошо? И быстро. Не показывайся никому на глаза, — сказала она, а я кивнула. Пряча глаза.

Да, мне было стыдно, но, казалось бы, забытые навыки журналиста, ожили сами по себе, и так я попала внутрь. Я попала сюда, потому что должна была попасть. Потому что нехотя сразу же срисовала машину родителей Руслана, а потом и их самих…

Здесь было тихо.

Я всегда спокойно относилась к церкви. У меня нет жесткого фанатизма, но я и не иду в жесткое отрицание всего, что с ней связано. Я спокойна. Хотя стоит признать, что, наверное, даже атеист будет что-то да чувствовать внутри, стоя под взглядами всех этих святых с икон. Раньше я чувствовала себя ровно, но сегодня… каждый шаг — как на судилище.

Нервные окончания обостряются. Я иду, но ног не чувствую.

Зал украшен цветами. Белые лилии и какие-то синие, симпатичные цветочки. Названия не знаю, но выглядит красиво. Шикарно.

Посреди золота — купель. Она тоже очень большая — или нет? Мне так только кажется?

У меня руки ледяные.

Алиса, не дури. Не дури! Ну да, приехали его родители, и что? Что дальше-то?! Господи! Ты же уже поняла, что отец ребенка — какая-то шишка. Вполне вероятно, Настя спелась с кем-то из их друзей…

Да. Она просто спелась с кем-то из их друзей. Может быть, поэтому Руслан так резко и разорвал отношения? Потому что его «попросили» их разорвать.

Мои мысли звучат разумно. Нет, серьезно. В них есть зерно разума, но отчего-то на глазах выступают слезы.

— Все в порядке? — ко мне тихо подходит та самая монахиня и мягко улыбается.

Я бросаю на нее взгляд, но сразу же его увожу. Незаметно стираю слезы и киваю пару раз.

— Да. Я почти закончила молитву, скоро уйду…

— Конечно, дитя мое. Если тихо постоишь в этом углу, можешь не торопиться. Отсюда тебя никто и не заметит. Иконы не позволят.

Глаза сами собой находят эти самые иконы, но мне сложно на них смотреть. Кажется, что они взирают на меня с ужасным осуждением. Если честно, я почти чувствую, что вот-вот ударит молния прямо в меня, чтобы превратить маленькую лгунью в соленой столп…

— Простите за любопытство, — хрипло выдавливаю из себя, — А что здесь будет?

Монахиня бросает взгляд на купель, а потом на ее губах появляется нежная улыбка.

— Ребеночка будут крестить.

— О.

— У тебя есть детки?

— Нет. Пока нет.

— Ну ничего… и у тебя это все еще впереди. Тоже будешь стоять рядом со своим мужем, держать своего сына…

Простреливает.

Рука со свечкой вздрагивает, и я перевожу на нее взгляд. Монахиня хмурится.

— Что такое? Я сказала что-то… ох, девочка. Ты из-за него здесь, да?

Так бывает. Когда ты чего-то сильно боишься или просто нервничаешь, думаешь (да, порой достаточно лишь слишком усердно думать), все на свете будто бы орет тебе на эту тему! Словно мир берет в свои руки микрофон и начинает транслировать, подсвечивая определенные слова, названия, ситуации. Так просто работает наш мозг. Это просто мозг. И всего лишь он...

—...Что-то произошло? Что-то...

— Нет, — отвечаю слишком резко.

Да. Да, произошло… и ты знаешь это.

— Просто… — осекаюсь, но потом моментально меняю тему, выдавив слабую улыбку, — Очень красиво украшен зал. Я не знала, что это делают.

— Конечно делают! Ради ребеночка. Мамочка постаралась.

Я знаю, что она говорит не со зла. Очевидно. Глаза бабушки светятся счастьем и теплотой, в них нет ни капли яда, а я...я тону в этом яде, потому что словно чувствую в каждом слоге ее насмешку...

Господи, ты с ума сошла?..

Запах ладана усиливается, словно на меня сверху кто-то сильно гневается из-за тяжелых мыслей. Я проглатываю ком в горле и киваю пару раз. Снова с фальшивой, кривой улыбкой.

— Ясно… наверно, когда-нибудь я это тоже пойму.

— Обязательно поймешь.

Наверно, мне бы хотелось еще кое-что спросить. Знаете, аккуратно так. Выведать информацию путем старых добрых, грязных инсинуаций, которым меня научили на факультете журналистики, но в этот момент раздается оглушительный грохот. Я потом пойму, что слава богу. Потом до меня дойдет, что, наверно, спроси я хоть о чем-то, могла бы лишиться возможности увидеть все своими глазами, потому что даже монахиня (святая простота) отнюдь не дура. Закрытая на посещение церковь явно навела бы ее на подозрения, что я не страждущая, а обыкновенная незваная гостья. И все...

Но все только начинается...

В этот момент открываются тяжелые двери. Бабушка сразу поднимает глаза, а я… деревенею.

Невозможно узнать кого-то по шагам — скажете вы, но я бы с вами поспорила, потому что я узнаю…

Тяжелые, уверенные шаги выделяются среди других пар ног. Их совсем немного. Я слышу, что их немного…

— Хватит еба…

— Руслан!

Тяжелые двери закрываются. Я ловлю краем глаза выражение лица бабушки — она морщится. Вольт только что почти матюгнулся в церкви.

Наверно, я бы непременно усмехнулась. Бабуля еще не понимает, что для этого человека правил не существует. Ну а я? Знаю, да, но просто не могу, и всего то...Мое нутро напрягается моментально, обращаясь в камень, а слух становится почти идеальным. Как локатор…

— Что, пап?!

— Прекрати! Мы в церкви, — голос Михаила Павловича давит, — Успокойся.

Руслан шумно выдыхает. Тишина. Бабушка уже спешит им навстречу. Я остаюсь одна и наконец-то могу двигаться. Поворачиваюсь и аккуратно выглядываю из-за колонны.

Здесь действительно мало людей. Руслан, его родители. Марк — младший брат. Артем… Ника… и она. Настя стоит рядом и почти плачет. Красивое личико искажает неприятная гримаса, а на руках у нее сидит мальчик. Маленький совсем. Наверно, ему даже и года нет, но…

Я сразу вижу то, чего нельзя видеть кому-то вроде меня. Женщине, которая любит мужчину так сильно… нельзя этого видеть, но я вижу. Мальчик жует розовое кольцо, он смотрит своими огромными глазами на Руслана, а они у него… один — черный, второй — ярко-голубой.

Сердце сдавливает так сильно, что перед глазами начинает плыть. И это не слезы. У меня нет слез. Думаю, это яд всех тех воспоминаний, которые у меня в голове проносятся на скорости звука, а потом… финальный штрих.

Бам! Как выстрел в упор.

— Сегодня мы крестим твоего сына. Угомони характер, окей? Прекрати.

Я не понимаю слов, сказанных только что. Я застываю всем телом. Даже не так. Скорее, я… выхожу из своего тела и на все смотрю теперь словно со стороны. Потому что этого не может быть. Что он сказал? Кого? Кто? Чей?

Рой в голове усиливает хаотичное метание мыслей. Шум становится громче. Это моя кровь. Я будто слышу все свое тело разом, и слышу, как ломает мою душу...

Руслан вздыхает, потом опускает глаза на мальчика, а потом… на его губах появляется слабая улыбка. Он смягчается, забирает ребенка, которого прижимает к груди бережно. Тот улыбается. Значит, он его знает. Нет сопротивления — он его знает! Настя выдавливает улыбку.

Что-то прошептав малышу, Руслан поворачивается к батюшке в красивой, белой одежде. От него как будто исходит свечение, хотя я слепну и не поэтому.

Не верю, что здесь есть Бог.

Я слепну не из-за него! Даже не из-за таинства крещения! В этих стенах нет ни Бога, ни таинства. В них один только густой...яд...и иконы на меня смотрят без осуждения. Они будто бы насмехаются, потому что здесь нет Бога…

— Я сам! — вздрагиваю от голоса Руслана, снова смотрю на него.

Батюшка застыл рядом, протянув к ребенку руки. Настя тоже рядом. Смотрит на Руслана во все глаза. По обе стороны от них — наша семья и друзья. Рядом с Русланом — Марк. Рядом с Настей — Ника…

— Рус, батюшка должен… — начинает его брат тихо, с улыбкой, но получает взгляд, который я отлично знаю.

Он означает одно: я все решил. Мне насрать на ваши правила, будет так, как я сказал.

Марк издает смешок, потом смотрит на батюшку и жмет плечами.

— Начинайте. Папуля хочет сам.

И они начинают.

Папуля.

Батюшка что-то говорит.

Папуля.

Мои свекры улыбаются.

Папуля.

Марья Петровна вытирая слезы украдкой.

Папуля.

Настя рядом с ним буквально светится в, как по мне, уродком, закрытом платье. С платком на своей вонючей голове.

Чтоб ты сдохла! Какое кощунство! Она выглядит, как гребаная монашка! А какая она монашка, если...

Папуля...

Руслан стоит ровно. Спина прямая, смотрит перед собой. Держит ребенка спокойно. Твердо. Уверенно.

Я не знакома с процедурой крещения, да и не хочу с ней знакомиться. Я не могу. Все как в белом тумане.

Все, что я могу — это смотреть на то, как Руслан держит чужого ребенка.

Ох нет, простите. Своего ребенка от другой женщины.