Причина развода: у него другая семья

«Вылизать можно не только тарелку»

Руслан, чуть больше года назад

Ресторан «Руны» находится в самом центре столицы, и как все, что находится в центре столицы, отличается высокими ценами и неприлично дорогим дизайном.

Очень много стекла…

Обычно мне плевать. Я в любых помещениях ощущаю себя спокойно и уверенно, но здесь, сука! Блядь! Слишком много стекла, а значит, слишком много реальных возможностей снова и снова столкнуться с собственным отражением.

Меня от него тошнит.

Это длится уже довольно-таки долго. Два года, если точно, и если в первые четыре месяца было совсем тяжко, то потом подотпустило. Просто накатывало временами… Сейчас это ощущение снова вернулось. Как и паника. Как и паранойя.

Я хмурюсь, отчитывая зубчики на вилке. Жрать не хочу. Кусок в горло не лезет. У меня внутри плотно сжатая пружина, которая грозится вот-вот лопнуть и разнести все в радиусе километра к херам собачьим.

Я нестабилен.

Мне сложно дается такое состояние, потому что я к нему совсем не привык, но я чертовски нестабилен. Два года назад таким был, когда с Алисой срались так, что пух и перья летели — хотя это было больше похоже на ядерную катастрофу. Сейчас все вернулось с новой силой, как тогда.

Сразу после.

Четыре месяца ада, борьбы и пира на собственных костях собственной совестью я вспоминать не люблю. Откуда у меня вообще взялась эта сраная совесть, я не ебу вообще, да и неважно это. Судя по всему. Важно то, что состояние новое и доселе мне неизвестное. В бизнесе совесть — волчий билет. Если будешь размениваться на мораль, тебя уничтожат. Нет, она, разумеется, должна быть. По крайней мере, отец так считает и нам с Марком ее дал. Буквально вдолбил нотациями и собственным примером: определенный список принципов и правил, а-ля «не прессовать старух и детей», но в целом… это история вообще не про то. В моем мире есть определенный ряд условных законов выживания и правил. По-другому это просто не работает. Тюленей забивают первыми.

Душит.

Отодвигаю ворот рубашки, просовываю пальцы под галстук, чтобы его немного ослабить. Пристальный взгляд напротив снова режет. Он бесит, но я стараюсь держать себя в руках.

Мне нужно держать себя в руках.

В конце концов, это максимально в моих интересах.

— Руслан Михайлович? — зовет меня тихий, но уверенный голос.

Я резко поднимаю глаза и сталкиваюсь с другими. В них нет нежности и патоки. Эта женщина не течет по мне буйной речкой — слава богу! Нет, серьезно. Слава, мать его, богу! Мне ее посоветовали, как лучшую. У нее мозг буквально заточен на определенные виды деятельности, и слать ее на хер из-за внезапного бреда под грифом «зачем вы так стараетесь? Есть же я!» совершенно не улыбалось. Я загнал себя в ловушку. Я там, откуда, твою мать, сложно вернуться живым. Это как оказаться в самом эпицентре скопления космического камня. Ну, как в сайфае каком-нибудь, который так любил Марк в детстве, поэтому мне приходилось его снова и снова проглатывать вместе с братом. Герои на своих космо-короблях оказывались в полной заднице — почти во всех фильмах! Их окружали эти гребаные асте, мете… короче, все возможные «роиды», и они лихо лавируют между ними, потому что другого выхода как будто бы и не было.

Ну да, его и нет. Вот я и лавирую, а препятствий так много… черт возьми, их так много, что я живу последнюю неделю после «охренительных» новостей исключительно под действием жесточайшего адреналина.

Сука…

— Вы должны понять, — продолжает она сложа руки перед своим лицом в замок, — Я спрашиваю не из праздного интереса. Мне неинтересно, если честно, куда вы суете свой хер и по каким числам...

Резко поднимаю на нее глаза. Очень хочется послать… снова! И я ее буквально ненавижу! Потому что чувствую себя гребаным мудаком и лохом. Прямо на допросном стуле в тесной комнатке…

Черт, как же тут тесно.

Стены давят. Воздуха не хватает. Меня бесит ее наглость, хотя задним умом я понимаю, что бешусь-то, в общем-то, и не на нее. На себя.

Как такое могло произойти, блядь?! НУ КАК?!

— Я же, как доктор, господин Вольт. Со мной можно только честно и…

— Блядь, да хватит уже накидывать! — рычу, она застывает.

Взгляд тут же становится острее. Думаю, я ее раздражаю. Скорее всего, так и есть, потому что я и сам бы себя раздражал. Нет, ну правда. Кому такое понравится? Мудак, который пытается замести свое дерьмо под ковер. Сомнительно.

Издаю смешок, после которого окончательно психую и срываю с себя галстук, отбрасывая его в сторону. Хорошо, что встречу мы назначали здесь.

Наверное.

Особый сервис, никаких любопытствующих глаз. Мы сидим в отдельной кабинке, звучит приятная музыка и очень много света. Это была ее идея — очень много света. Слава богу — еще раз. Никаких интимных комнат и тесных столов, за которыми могут "слу-чай-но" соприкоснутся наши коленки.

Я откидываюсь на диван и смотрю ей за спину прямо себе в глаза. Там на колоне меня много. Под каждым гребаным ракурсом…

Черт, придурок…

Она для меня сейчас — размытое пятно. Я не замечаю ни ее красоты, хотя о ней вроде как и говорили, ни ее «тем-пе-ра-мен-та». Мне ее посоветовал знакомый, который расписывал эту девчонку, как что-то неземное, но… для меня она просто бежевое пятно с черной макушкой.

Я не с ней здесь как будто, а с собой. Наедине. В той точке, где все могло бы быть кончено, да только не вышло...

Зачем я это сделал?

А если сделал, почему не довел до конца?..

Ответы у меня есть, на самом деле. Просто… господи, я просто пытаюсь в очевидном узреть какие-то потаенные смыслы. Притвориться. Разыграть. А ничего не получается… я все знаю.

Я просто мудак.

Около двух лет назад

— …если открыть словарь Даля и найти говно, у него будет твоя рожа.

Морщусь от противного, слишком громкого звука голоса, но глаза не открываю. Я лежу на кровати, закрыв лицо рукой. Мне даже пошевелиться больно, черт возьми…

Голос усмехается. Холодные пальцы касаются кожи, вдавливаются, а через мгновение я ощущаю это отвратительное, болезненное проникновений. Комарик укусил? А то как же.

— Сука, да больно! — рычу, Степа уже в голос ржет, за что получает слабый пинок ногой в боковину, — Мудила.

— Ох, тебе действительно нужна капельница, друг, раз ты так слабо пинаешься…

— Иди…

— Да-да. На хер. Знаю, — он налепляет мне на руку пластырь, который прочно удержит иголку на случай, если я опять захочу его пнуть, а потом отстраняется и вздыхает, — И что за повод?

— М?

— Нажрался до состояния полного невменоза. Почему?

— Ты врач, а не жилетка для рыданий, кажется? Не?

— Для тебя я доктор общей практики и во всех аспектах твоей дурной жизни. Что случилось, Руслан? Потери?

Я знаю, что он говорит о сделках, о бабках, об инвестициях. Наверно, он думает, что я где-то проебался в расчетах и потерял кучу бабла.

Сука, вот бы да…

Морщусь, пока в груди медленно нарастает горькое чувство опасного поворота, в который я непременно не впишусь и вылечу на встречку. Или в овраг. Да, в овраг предпочтительнее или точнее. Или все вместе.

Если честно, я бы все на свете отдал, если бы дело касалось потери в бизнесе. Это все дерьмо можно наверстать легко, а что делать с тем, что я потерял на самом деле? Я без понятия.

У меня были всего одни серьезные отношения. Ее звали Ирэн, и мы вместе учились в Йеле. Если честно, я всегда считал ее своей первой любовью, потому что… собственно, она была моей первой девушкой, и я ее действительно любил. Помню, как каратнуло от одного взгляда, помню как улыбался… точно придурок. Помню, как счастлив был, когда мы съехались.

Но вот в чем беда… когда Алису встретил, вся эта хрень очень резко померкла. Потому что первая любовь...она не такая, как была у нас с Ирэн. Она ни хрена не ровная и не спокойная...она сумасшедшая, неудобная, дикая. Она...Алиса.

Нет, я не хочу принизить наши отношения с Ирэн, потому что они были хорошими, стабильными и здоровыми. Мы довольно-таки похоже мыслили и смотрели примерно в одну сторону. Да и были почти ровесниками. Оба имели свои цели и свои амбиции. Она хотела стать судьей, а в будущем, возможно, и вовсе податься в политику. Я всегда знал, что встану у руля своей компании.

Когда мы начали встречаться, мы не думали, что наши амбиции друг друга взаимоисключают, потому что влюбленные люди считают, будто бы могут обойти все препоны и сплотиться против жестокой реальности. Ну… «мы все преодолеем, мы все победим». Из разряда вот этого сладкоголосого бреда, если вы понимаете, о чем я.

На самом деле, это не так. Когда спадает первый флер, реальность жестоким тараном проходится по всем вашим нежным надеждам, заставляя стать взрослыми очень быстро.

Я думаю, это случилось и с нами.

К концу наших отношений мы с Ирэн уже понимали, что вместе быть не сможем по довольно-таки логичным причинам. Она хочет одного, я другого. Ее жизнь останется в Штатах, моя плотно связана с родиной. Никто не собирается сдавать свои позиции. Никто в этом смысла уже не видел…

Я это знал. Она это знала. И мы расстались спокойно. Мы попрощались друзьями, обнялись и пообещали друг другу помощь, если потребуется, как «один звонок другу» в случае полнейшего пиздеца. По итогу думаю, что мы просто переросли "нас", и в этом не было никакой драмы. Только честное признание себе и холодный расчет.

После Ирэн у меня не было поводов задумываться об отношениях в целом. Во-первых, не было времени. Во-вторых, у меня было слишком много желания доказать всему миру, что я лучше и больше своего отца. Так я отсек половину фамилии и стал набирать обороты. Женщины? Были. Но это было пустое.

Это все было не то…

Пока не случилась Алиса.

Совершенно случайно, абсолютно неразумно. Не так. Мне всегда казалось, что я познакомлюсь со своей будущей женой по-другому. И отношения у нас будут другими. Если честно, они представлялись мне такими же стабильными, как были когда-то с Ирэн. Просто в ее приоритетах должна была стоять не карьера, а семья. Точнее, как? Общественные нужды. Это было бы правильно. Я смотрел на отца и видел, как эта формула работает, поэтому хотел применить ее и на себе — точнее, я думал, что именно так и выйдет, но потом случилась Алиса…

Она затмила всех.

Сука, абсолютно всех! И так бывает, наверно, только раз в жизни. Я стал безумным, я дал ей эксклюзивность, которой строго следовал. Ни одна женщина не имела права приближаться ко мне, даже если Алисы рядом не было.

Это так.

Мне было неприятно. Это тоже так. Пока новые правила входили в свою власть, мне пришлось уволить очень многих женщин. А еще быть грубым и резким бесконечное число раз. Полгода потребовалось высшему обществу и всем моделям, актрисам, бывшим любовницам, ассистенткам и секретарям, чтобы они наконец-то поняли: не подходи, убьет.

Я был жестоким и непреклонным, потому что она меня об этом попросила. Тихо, шепотом… в нашу первую ночь, обнимая мои руки. Она меня попросила, и я не мог уже иначе. Я бы отдал ей все, что у меня было, если бы она попросила. Да и сейчас отдам, если честно. Просто сейчас уже… нет поворота.

Если я посмотрю в зеркало заднего вида, то увижу, как горит мост за моей спиной.

Назад дороги нет, поэтому я бухаю уже пятый день, а сегодня пришлось вызывать Степу, чтобы он меня прокапал. Никогда не думал, что расставание может быть таким гребаным адом… я ни разу этого не испытывал. Потому что никогда и никого не любил с такой отдачей… будто бы абсолютно полностью.

Ирэн? Я думал, что она была моей первой любовью, но вот сейчас лежу и понимаю — хуйня все это. Симпатия? Влюбленность? Да. Я снова не хочу принизить наши отношения, и, возможно, именно такие отношения для брака сгодились бы, но мы с Алисой… это не про такие отношения. От взрывов я получил контузию, и я никогда не забуду ни одно мгновение, которое с ней провел… потому что знаю, что никогда больше не смогу так любить.

Это бывает лишь раз в жизни…

— Рус…

— Я развожусь с Алисой, — выпаливаю хрипло.

Снова повисает тишина. Такая оглушающая, такая… блядь, уничтожающая, что я слышу, как капает капельница и ломаются мои кости.

— Эм… что?..

Молчу. Один раз сказал, на большее не рассчитывай. Я просто не смогу. Так бывает, когда очень сильно внутри сдавливает…

— Рус, ты прикалываешься?

— Я похож на человека, который прикалывается? По-моему, я только был олицетворением дерьма в словаре Даля.

Степа молчит пару мгновений, но потом будто бы встряхивает головой.

— Бред.

— Думаешь?

— Ты любишь ее.

С губ срывается разломанный смешок, и я посильнее прижимаю свободную руку к лицу. Буквально до боли в переносице.

— Ты достаточно взрослый, чтобы понимать: иногда на любви далеко не уедешь.

— Тебе отец что-то сказал?

Хмыкаю.

Он говорил, это тоже правда. Не из-за того, что Алиса какая-то плохая. На самом деле, он ее просто обожает. У него не случилось дочери, пока...тоже не случилась Алиса. Дело тут в другом. Отец — классик. Он за традиционные ценности, а какие могут быть традиционные ценности, когда его "дети" орут так, что глотки срываются? До хрипоты и бешенства.

Когда начались скандалы, он мне говорил, что это плохо. Он говорил и до этого: Алиса для брака еще совсем молодая. Она не созрела. Ранний брак — это вообще дерьмо. Мы все слишком юны, горячи, экспрессивны, а так как и у меня опыта не было, он говорил...Руслан, все кончится плохо. Терпения нужно много, а ты его не имеешь. И не умеешь в отношениях быть.

Я не слушал. И не слышал. Я отмахивался, потому что думал, что опыт с Ирэн поможет мне вырулить, как и внутренние ресурсы, чуйка. Хватка. Но нет...надо признать: вот мой проеб года. Или жизни.

Я проебался в главном: брак оказался непосильной ношей. Самое тупое, не из-за отсутствия любви! Нет! А из-за того, что ее слишком много, и она слишком горячо горит.

Мы встретились слишком рано...

— Все настолько… херово? — тихо спрашивает Степа, когда я не отвечаю на его вопрос.

Нет, все еще хуже, добрый друг. Все еще хуже.

— Долго капаться? — спрашиваю тихо.

— Час.

— Окей. Кхм… спасибо.

— Рус…

— Я хочу побыть один, — вздыхаю и посильнее жмурюсь, — Один, Степ. Один.

Потому что мне нужен этот час, который я все еще буду там, где любовь есть. Ей просто сложно и дико, но она есть. Она не закончилась…

Перед своим домом я стою уже пятнадцать минут. Курю много, думаю грубо и вязко.

Я смотрю на подъезд.

Почти неделю назад я вылетел из него, чтобы никогда не вернуться обратно. Знал ли я об этом тогда? Нет. Может быть, если бы знал...никуда и не уехал бы.

Сейчас, когда все почти закончено, я думаю о том, что, возможно, мне нужно было найти все силы. Чуть поумерить гонор, чуть спокойней относиться к ее закидонам и грубым словам...не знаю. Может быть, и стоило. Может быть, все об этой мудрости и говорят. Все, сука, кому не лень. А где ее взять?! Мудрость?! Только через шишки...

Я не верю, что когда-нибудь женюсь снова. Честно. Вот есть у меня мудрость...и что с нее теперь толку-то?!

Мы встретились слишком рано и так объебались, малыш...

Прикрываю глаза и ударюсь лбом о руль. От рук пахнет табаком и отчаянием. Мне безумно сложно сделать то, что сделать нужно. По-другому уже не получится…

Перед глазами, как в подтверждение самых больных мыслей — Макеева. На коленях, потом в номере отеля. Оргазма не помню. Он случился, но растворился в горечи, и его будто бы не стало. Я тупо перешел Рубикон, а потом попросил ее уйти. Она ушла тихо и не спорила. Покорная. Возможно, вот такая мне и нужна?

Блядь, аж затошнило.

Я шумно выдыхаю, вспоминаю спину. Обнаженная, не-моя-родная спина. Позвоночник. Красивая кожа, но все это не мое. И я теперь сам себе чужой, но по-другому нельзя было. Тупо нельзя. Я даже после дерьма не могу поднять свою задницу, хотя помню, что если взглянуть в зеркало заднего вида, я увижу пожар и догорающий мост.

Твою мать, это пиздец, как сложно… если бы можно было поменять успех, с которым я пру в делах, на возможность сделать все быстро и просто — я бы это сделал. Если бы можно было обменять вообще все, что у меня есть, на возможность найти компромисс и сохранить… я бы отдал свою жизнь.

Но правда — жестокая сука. Мы слишком рано встретились и слишком многое сделали неправильно. Я, она. Я. Я. Просто… нет в нашем уравнении плохих или хороших, а есть жестокая реальность и действительность: мы встретились слишком рано. Она молодая, в ней нет мудрости. А я не железный. Может быть, есть мужики, которые все стерпят, я — не такой мужик. Родись я в другой семье, не имей я той ответственности, что лежит на моих плечах. Будь хоть что-то во вводных данных моих другое… все бы могло получиться. Однако я тот, кто я есть. А она слишком молодая и не понимает, что когда тебя заносит, не нужно раскачивать лодку еще больше. В конце концов, она просто перевернется к ебеням.

Мы имеем то, что имеем. В целом, так по итогу и получилось...

Алиса не может заткнуться. Я не могу вывозить ее истерики вечно. Она не фильтрует базар, мне недостает мудрости и терпения все это схавать. Ее слова ранят меня. Слишком глубоко. И я взрываюсь слишком ярко. У меня нет опыта общения на таких тонах. Я не привык, и я не понимаю, как нужно себя вести. Я не умею проглатывать, она не умеет фильтровать. Пихает мне в рот огромные куски, которые, ну правда, я просто не могу пережевать. Физически не успеваю. Вот и все.

Если не сделать этого сейчас, мы друг друга возненавидим, при этом оставив друг другу очень много шрамов. Я боюсь однажды проснуться и ненавидеть ее. Я боюсь, что… она меня уничтожит. Потому что она может. Только она и может…

Рывком отстраняюсь от руля, потом так же порывисто вываливаюсь на улицу. Холодный ветер бьет в лицо.

Хватит уже сопли жевать. Хватит растягивать «удовольствие» и надеяться на чудо. За моей спиной горят мосты, и дороги назад уже нет в любом случае. Я не мудак, с головой в ладах. Я понимаю: все тайное становится явным.

Не хочу…

Этот поступок...мой самый плохой поступок и жемчужина только для меня. Вилы для совести, которая будет пожирать еще долго нутро. Но я не хочу, чтобы это все жрало ее.

Алиса не должна узнать, что я сделал. Уродливая картина моей слабости ее не должна коснуться. Неродная спина с красивой, но чужой кожей, останется только между мной и тем гребаным гостиничным номером.

Я поднимаюсь на последний этаж, потом открываю дверь. Из глубины квартиры звучит тихая музыка. А потом раздаются еле слышная, кошачья поступь.

Алиса выходит из-за угла. На ней нет никакого наряда, нет прически и макияжа.

Ничего нет… но она меня ждала. Я бросаю на нее взгляд и сразу считываю опухшие глаза и загнанный взгляд.

Пейзаж бьет под дых. Отворачиваюсь и медленно снимаю пальто.

— Руслан…

— Алис, не надо, — не узнаю свой голос.

Себя тоже.

Нутро на части рвет пиздец. В легких будто бы песок. Я чувствую себя еще хуже, чем с утра. Капельница не спасла. И не спасет, если у тебя внутри все перевернуто и разбито.

Это никогда не было так сложно. Это никогда не могло бы и стать, но…

— Я приготовила ужин, — тихо шепчет она.

Не подходит. Боится. Она чувствует все… мне кажется, что я слышу, как быстро бьется ее сердечко, и, если честно, проще выйти в окно. Не знаю, как это сделать. Не знаю, как поставить точку.

Я сделаю ей больно, и за это себя ненавижу…

— Хорошо, — соглашаюсь тихо.

Мне нужно время.

Я подбирал слова, но все они вдруг становятся недостойными. Не теми.

Мне нужно время. Еще немного времени…

Мы идем в столовую. Алиса не оборачивается, но я вижу, как напряжены ее плечики. Тут же отвожу взгляд. Она путает мои мысли. Она обращает их в хаос, а мне нужно быть жестким. Я стараюсь себе напоминать, что взрослый тут именно я, и мне придется…

Киваю снова и присаживаюсь на стул. Она не готовилась и не наряжалась, потому что слишком сильно нервничала, но она готовилась и ждала, потому что стол украшен идеально. Красные розы посередине в вазе, посуда. Все идеально. Все красиво.

Алиса недолго смотрит на меня, держась за край стола, а потом срывается с места:

— Я сейчас все принесу! Приготовила и рыбу, и курицу… что ты хочешь? Может быть, салат? А вино? Ты будешь?

Она так нервничает… я прикрываю глаза, потому что их давит. В них тоже словно насыпало песка.

Сука…

Сука, блядь!!!

— Алиса, — шепчу хрипло, она тут же замирает.

Натягивается струной. Я не вижу ее, но чувствую, как волнами ее запах на меня обрушивается. Как вся ее агония бьет меня в голову.

Это нокаут.

Хмурюсь и добавляю.

— Сядь, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Дрожь.

Ее дрожь доходит до меня и снова что-то сносит в душе. Что-то важное. Что-то… блядь, настолько глубокое, что я вздохнуть не могу! И снова теряюсь. Я должен быть жестким и хладнокровным, но...впервые в жизни...не получается.

Тяну время.

Не знаю, как это сказать. Я не злюсь на себя за бессилие, правда. Я себя понимаю в этот момент. Она всегда была моей слабостью. Она всегда была моим сердцем, а расстаться с ней, все равно что его вырвать нахуй. Голыми руками.

Не хочу притворяться, будто это дается просто. Не хочу и не стану. Нет смысла… вряд ли даже самый именитый актер вывез бы такую роль…

Я тяну время, чтобы подобрать лучшие слова. Безопасные, менее болезненные… и скольжу взглядом по столу.

А потом резко спотыкаюсь.

Передо мной стоит посуда. На посуде надпись: вылизать можно не только тарелку.

И я резко вскидываю глаза. Алиса следит за мной пристально, и она сразу понимает, что я увидел. Что я прочитал.

Она слабо улыбается. Ее пальцы белые, так сильно она цепляется за край стола, но она старается улыбнуться. И шепчет сбито.

— Если что… я совсем не… не против.

Пытается шутить, хотя я вижу, как ей сложно. Мы сейчас на острие. Если зажечь спичку, весь этаж просто вынесет; а возможно, и все здание уйдет под землю от ударной волны.

Алиса чувствует. Мы в той точке, где есть только… точка. Она знает, что я пришел не мириться. Она понимает, что это конец.

В ее глазах встают слезы. Через мгновение они скатываются с глаз, она закрывает лицо ладошками и начинает плакать. И у меня внутри снова что-то серьезно ломается.

Не понимаю, как это происходит. Не слышу голос разума, не чувствую рациональности. Мне бы зацепиться за хладнокровие, но...не за что цепляться. Удары сердца сносят все барьеры. Ничего не осталось — я уже у ее ног. На коленях, как пес верный, обнимаю ее, а она обнимает меня. Цепляется за плечи и горько-горько плачет, бьет меня наотмашь. Больно так, что выть хочется. И сдохнуть тоже хочется. Я не страдаю суицидальными наклонностями, я вообще такое не люблю, но в этот момент… мне впервые в жизни хочется исчезнуть.

Резко встаю, тяну ее за собой. Алиса подпрыгивает, обвивает мои бедра своими ногами и прижимается насмерть. Я молчу. Если сейчас что-то скажу, это будет не только момент моей слабости и трусости, но еще и самым позорным срывов из всех моих отвратительных срывов.

Плотно жмурюсь. Глажу ее по волосам. Стараюсь словить за хвост ровное дыхание. Стараюсь угомонить сердце и убрать фантомную руку на глотке.

Я люблю тебя… блядь, я так тебя люблю, что, мне кажется, это вообще невозможно… чувства такие яркие. Ты во мне. Внутри.

Снова вспоминаю глупую тарелку. Надпись. Шуточку. Ничего не стоящий каламбур! Как будто бы ничего не стоящий, но потом понимаю, что его может не быть… и что тогда? Пустота. Бесконечный холод и одиночество…

— Рус-слан, — глухо шепчет она, зычно всхлипывает.

Я прижимаю ее к себе сильнее и мотаю головой.

— Молчи, Лис.

— Н-нет… нет… пр-прости меня… прости! Но не… не уходи. Прошу… не… не уходи боль-льше.

Блядь…

— Рус… Рус, пожалуйста, — Алиса отстраняется от меня, чтобы заглянуть в глаза, — Я… я очень сильно переборщила. Я…

Она закусывает губу, опускает глаза, хмурится.

— Я… я очень сильно облажалась. Прости за то, что я… я сказала… это было… я так не думаю, правда! Все, что я говорила...это... Я…

— Замолчи!

Отрезаю жестко, Алиса вздрагивает. Я чувствую, как она сжимается. А еще я чувствую, как внутри нее осыпается почва…

Резко подхожу к столу, сажаю ее на него, а потом поднимаю голову за подбородок, чтобы она смотрела мне в глаза. Это момент решающий. Я могу поступить правильно, потому что сжег мосты. Я должен поступить правильно и отпустить ее. После того, что я сделал…

Но я смотрю в ее глаза и понимаю, что слова не могу вымолвить. Тарелка перед глазами, ее смех, потом все наши ночи и дни. Ее рука в моей руке… ее душа, что так идеально ложится на мою…

Язык к небу прилип. Время остановилось. Воздух вокруг искрится. А я смотрю ей в глаза и не могу даже вздохнуть.

Она смотрит в ответ с такой надеждой…

Я должен… но...это выше моих сил.

Резко прижимаюсь к ее лбу своим и глухо шепчу.

— Я никуда не уйду.

— Правда?

— Да. Но...Алис, мы зашли слишком далеко. Слишком. Нам нужно...что-то менять. Малыш, нам нужно. Эти скандалы...было прикольно, но теперь уже нет. Нужно по-другому...не получится ни хрена так. Мы не вывезем. Понимаешь?

Она активно кивает. Ее маленькие теплые ручки ложатся мне на плечи, а потом и на щеки. Алиса отстраняется. Я смотрю в ее глаза и делюсь надвое: с одной стороны густая ненависть за предательство, с другой...облегчение. Я наконец-то вижу, что она действительно готова к разговору и компромиссу.

Говорят, лишь потеряв что-то, мы по-настоящему начинаем это ценить. Похоже, это правда. Потому что сейчас я готов на все. Мне плевать, как придется прогнуться. Правда. Насрать на гордость, на гонор, на амбиции. На все. И ей тоже...

Я двигаюсь ближе и шепчу ей в губы:

— Мы такие дебилы...

— Не уходи больше, — отвечает она с придыханием, а потом тянет на себя и начинает меня целовать.

В перерывах шепчет:

— Не уходи...я без тебя не смогу...не уходи, Рус. Я так тебя люблю...

чуть больше года назад

— …Руслан Михайлович? — спрашивает девчонка, на которую я бросаю взгляд под грифом «убийственный».

А она не сдается. Не тушуется, не прячется и не боится. Она ведет себя спокойно. Она холодна, как лед. Им же меня и поливает с ушата:

— Мы...будем продолжать?

— Да.

Медленно отстраняюсь от стола и склоняю голову вбок. Впервые за время нашего короткого знакомства, я начинаю ее… видеть. Подмечать детали, так сказать.

Короткие черные волосы. Кажется, это называется «каре» или типа того. Красные губы. Приятная внешность. Может быть, даже с вызовом и сексуальная — опять же, по словам того же товарища, который мне ее в принципе порекомендовал. Но тут не это главное.

Ее гребаные глаза, в которых будто бы миллиард тонн разбитого стекла…

Она молодая. Наверное, возрастом одним с Алисой, но… она так разительно от нее отличается, черт возьми… и мне почему-то приходит в голову глупая мысль: а что если мой поступок — это не до конца ошибка? Потому что мне почему-то кажется, что женщина может стать такой, как эта лишь после того, как ее любимый мужчина разведет тупую, бессмысленную грязь.

Девушка деловито открывает черный, кожаный ежедневник, а потом поднимает на меня глаза и кивает. Мол, ну? что? Говори уже. Долго ждать?

Я рассказываю все. В конце зачем-то добавляю, хотя ее взгляд так и остается холодным. Она лишь изредко отвлекается на какие-то заметки.

— Я очень люблю свою жену, — говорю хрипло.

Она кивает.

— Я знаю, Руслан Михайлович.

— Знаете?

— Это все знают. Мы не были знакомы, хотя мы вращались в одних кругах, но… я много раз видела вас на разных приемах.

— Да, я знаю. Вы не простая девушка.

— Наводили обо мне справки? Что ж. Похвально.

— Доверие...дорогое удовольствие.

— Я, правда, не против. Помню... — она задумчиво усмехается, глядя куда-то вверх, — Как смотрела на вас с супругой со стороны и...дико вам завидовала. Временами даже ненавидела.

— Почему?

Она усмехается и возвращает мне все свое внимание.

— Это так важно?

— Доверие строится с двух сторон, Мина. Я вам тоже душу свою раскрываю, хотя мне это делать… кхм, непросто.

— Ну да… только это в ваших интересах, я ничего не путаю?

Усмехаюсь и киваю.

— Не путаете. Ладно, тогда…

Она резко перебивает.

— Я хотела, чтобы человек, которого я люблю, так же любил меня. Чтобы он смотрел на меня так, как вы смотрите на свою жену. Будто она...центр вселенной. Хотя бы один раз…

Я хмурюсь. Она вздыхает, ее губы растягиваются в болезненной улыбке лишь на мгновение, а потом она берет себя в руки и расправляет плечи.

— Но этого не случилось, — каждое слово снова — лед, — Увы и ах. Давайте по делу. Ваша история мне ясна, но есть несколько моментов, которые меня зацепили сразу же.

— Например?

— Да хотя бы основной.

Кулаки сжимаются сами собой. Девушка роняет взгляд на них, потом усмехается и кивает.

— Понимаю. Это едва ли приятно, но у меня есть парочка вопросов.

— Да ну?

— Я прошу вас помнить, что я задаю их ради помощи. Вам же.

— Я помню.

— Тогда надеюсь на полное сотрудничество. Первый: вы предохранялись?

— Естественно.

Она кивает и снова делает какие-то пометки.

— Вы уверены?

— Считаешь, что я бы не заметил? Или что я трахаю телок без защиты? — усмехаюсь, — Ну да. У меня же на роже написано "бессмертный долбаеб".

Сарказм идет на хер. Она лишь слегка усмехается, про себя явно приписывая мне кличку поострее, и продолжает:

— Как долго длилась ваша связь?

— Прости?

— Как. Долго.

Снова психую.

— Я уже сказал!

Девушка вздыхает и укладывает ручку на белый лист бумаги, а потом смотрит на меня.

— Знаете, какое у меня правило, Руслан Михайлович? Одно из главных.

— Какое?

— Клиент всегда врет.

— Я тебя нанимаю. Мне нужно, чтобы вся эта история утихла. Я хочу уберечь свою любимую жену от собственных, тупых ошибок. Ты серьезно думаешь, что я буду врать? Серьезно?!

— Тогда вы не будете против, если я попрошу ваш телефон?

С губ срывается смешок.

— Буду.

— Руслан Михайлович...

— Я не вру, — рычу и подаюсь вперед, — Телефон не дам, но я не вру. На нем слишком много ценной информации, за которую я отвечаю не только своей башкой, но и головой всех людей, которые на меня работают.

Девушка застывает. Ей не нравится, я буквально считываю внутреннюю борьбу, но потом она решает зайти с другого конца.

— Тогда где гарантия, что ребенок ваш?

— Ты хорошо видишь мои глаза? — тихо спрашиваю, она хмыкает и кивает.

— Когда-то именно ваши глаза были причиной влажных снов у половины моих школьных подружек.

Фу.

Я не реагирую, киваю.

— Это семейная особенность. У моего отца гетерохромия. У моего брата гетерохромия. И у меня гетерохромия. У ребенка тоже гетерохромия. Какова вероятность, что Макеева нашла мужика с похожей особенностью, трахнула его примерно в то время, а потом от него залетела?

Девушка прищуривается, а потом бьет своим козырем, подвинувшись ближе. Ее голос падает до тихого шепота:

— А какова вероятность, что Макеева залетит от миллиардера так резво? Если вы рассказали правдивую историю, конечно же, а не драли ее во все щели несколько месяцев, а то и лет подряд?

Мне нечего ответить. Она хмыкает.

— Потрясающее совпадение, как по мне. Вам так не кажется?

— Я...

— Начнем сначала, — перебивает меня, потом отталкивается от стола и приваливается спиной к дивану, — Рассказывайте сначала, Руслан Михайлович.

— По кругу?

— Нет. С подробностями.

— Эм... — растерянно хлопаю глазами, — Типа...

— Да, — холодно подтверждает она, — Я хочу знать, где и в каких позах вы ее трахали, сколько раз кончали. Все. Вплоть до марки презервативов, которыми вы пользовались. И помните...не надо стесняться, я для вас как доктор. Влечения к вам не испытываю, грезами о вашей ширинке не болею и не заболею. Вы мне неинтересны.

— Я и не...

— Вижу по взгляду. Знаю по слухам. Вы с женщинами дистанцию грубую и жесткую держите. Это похвально. Поэтому свой интерес я обозначаю исключительно как шкурный интерес. Вы меня не волнуете и место вашей жены занять я не мечтаю, но вы ценный ресурс, а значит, свою работу я должна сделать идеально. Обойдемся без эксцессов. Оттого, что вы скажете, будет зависеть результат.

Молчу. Она тоже. Идет тихое сражение, хотя я понимаю, что уже его проиграл. На самом-то деле.

Она права. Я ее позвал, я ее оформил, я ее выписал. Мне нужна помощь, потому что как решать эту ситуацию...я без понятия.

Блядь...сука...Макеева! Гнида!..

— Кстати, раз уж мы начали... — вдруг начинает она, я хмурюсь, — Я хотела бы кое-что уточнить.

— Конкретней.

— У меня есть особенные условия для нашего сотрудничества.

Немного напрягаюсь.

Она предупредила, но все равно...чисто по инерции: я напрягаюсь.

— Так что, Руслан Михайлович? Мне условия озвучивать? Потому что, по-моему, было что-то вроде «плачу любые деньги».

От сердца отлегло. Я еле сдерживаю вздох облегчения, киваю и усмехаюсь.

— Называй сумму, Мина.

— А если это не сумма?

Снова напрягаюсь. Злюсь.

— Твою мать, давай без игр, ок? Хватит тянуть кота за хуй. Говори, чего ты хочешь.

— Мне нужна… крыша.

Пару раз хлопаю глазами. Что?!

— Эм… кры-рыша? Я тебя правильно услышал?

— Именно. Мне нужна определенная помощь, которую вы сможете мне дать. Только вы.

— И почему же «только я»?

— Потому что у вас есть определенная репутация. С вами не захотят связываться.

Отогнув уголки губ, киваю.

— Допустим. Тебе нужна защита?

— Грубо говоря.

— Могу узнать от кого?

На ее губах появляется усмешка. Даже не так — это почти оскал. Жестокий, грубый и абсолютно лишенный жалости. Так насмехаюсь я, когда думаю о гребаной Макеевой. Хуевый я. Она меня не насиловала, а злиться могу исключительно на себя, но как есть. По-другому у меня не получается.

Так насмехаются, когда хотят кого-то уничтожить и почти рядом с этим уничтожением. Почти его касаются…

Она подцепляет бокал с водой и кивает.

— От моего мужа, господин Вольт. Я сделаю все это для вас, — кивает она снова, склонив голову вбок, — Взамен вы поможете мне получить развод. По рукам?

— Суд открыт, в чем проблема его получить самой?

Она усмехается.

— Если бы все было так просто, господин Вольт, меня бы здесь не было, уж поверьте.

— Ммм…

— Я скажу честно, потому что ложь органически не переношу. Мне не нравится эта работа. Вы предлагаете мне разложить ваши грязные простыни по полкам, а это не совсем то...что я хотела бы делать.

— Осторожней...

— Безусловно, — усмехается она, — Ведь нам всем иногда приходится делать то, что нам не нравится. Живи мы в розовом мире, где было бы все красиво, мы с вами в принципе не сидели бы здесь, потому что и людей бы тоже не было в принципе. Как хорошо, что это не так, верно?

Она цинична еще больше, чем я. Ну или примерно на одном уровне...хах, замечательно просто.

Откидываюсь на спинку дивана и неопределенно веду головой. Она улыбается.

— Я окунусь в вашу грязь и сделаю так, чтобы ваша жена ни о чем не узнала, хотя и считаю, что это неправильно. Однако...опять же: мы живем в реальном мире, а здесь каждый сам за себя. Я это правило выучила назубок, хотя и должна предупредить: ваша тайна все равно вылезет. Ее невозможно спрятать с концами. Вам никто этого не сможет обеспечить. Все, что я вам могу дать...по сути, это время. Придумать, как быть дальше.

— Я знаю, — роняю тихо, а потом отвожу глаза.

Это стыдно и это гадко, но я все прекрасно понимаю. Рано или поздно Алиса все узнает, просто...мне нужно чуть больше времени, чтобы определиться, как действовать дальше.

— Я должен...создать подушку и фундамент. Пока не время ей обо всем узнать. Я...не могу сейчас. Только не сейчас.

Алиса так счастлива...сука, только не сейчас...

Мина вдруг издает шумный вздох, на который я тут же реагирую и вижу, как она жмурится. Молчу. Что происходит? Хер знает. Хмурюсь снова, подаюсь вперед. Мина вздыхает, а потом издает смешок и смотрит на меня уже чуть теплее.

— Я отлично знаю, как выглядят мужчины, которые не любят свою женщину. Поверьте. Я это знаю лучше всех...

— Я свою люблю.

— Да, поэтому я и нарушу некоторые свои протоколы. Не люблю давать пустые надежды, но...возможно...с ребенком все не так однозначно.

— В смысле?

— В прямом. Я не верю в такие удачные зачатия. Это больше похоже на сказку, а не на реальную жизнь. Или на хорошо спланированную акцию. Опять же, если вы мне не соврали.

— Я не вру!

Она игнорирует, вместо того заглядывает в свой ежедневник и кивает.

— Первым моим шагом будет...полная проверка...кхм, госпожи Макеевой. Судя по вашему рассказу, у меня есть все шансы найти клад. Но! Я серьезно насчет моих условий. Мне не нужны деньги. Мне нужна помощь и гарантия. Я сохраню ваш брак, а вы мой разрушите. Точнее...просто побудете щитом. Или методом устрашения. Как карта ляжет. По рукам?

Хмыкаю.

— По рукам.

— Замечательно. А теперь расскажите все еще раз. С подробностями.

Я набираю в грудь побольше воздуха, откидываюсь на спинку дивана и стараюсь вспомнить все.

Все, что может иметь значение...

Это слабая надежда. Правда. И я за нее стараюсь не цепляться, потому что сути она не меняет.

Я изменил Алисе, и этого все равно не сотрешь...