Причина развода: у него другая семья

«Ты все знаешь»

Алиса

— …ты все знаешь.

Это не вопрос.

Руслан не спрашивает. Он никогда не спрашивает в целом, и, возможно, мне это даже нравилась. Мужская решимость, сила… я воспринимала так его эту «милую» привычку. Я смотрела на него каждый день и видела серьезного мужчину, который просто решает, ведь он привык решать самостоятельно. Он — сильный человек. Сильный мира сего, и глупо ожидать, что он будет как-то себя иначе вести. Нет, так не бывает. И я видела в его характере мощь, а в его решимости «милую привычку», потому что если смотреть на все по-другому… то можно было смело уходить.

Сразу же.

Ты всегда должна четко понимать, что есть вещи, которые не изменятся. Например, за зимой всегда следует весна, а солнце садится и встает с окончанием ночи. Трава — зеленая, небо голубое. Когда я выходила замуж за Руслана, я четко осознавала, что его тяжелый характер, как следствие воспитания и его профессии, не изменится.

Если честно, это меня пугало до жути…

Вольт сделал мне потрясающее предложение. Он отвез меня на Остров Каливиньи в Карибском море, и хотя эта была не первая наша с ним совместная поездка — на тот момент, мы с Вольтом успели отметиться почти в каждой европейской стране, — но она стала самой… дорогой.

Еще в момент выхода с трапа, я поняла, что это непростая поездка…

Белый песок, райская природа, уединение. Мы были там только вдвоем! Руслан снял для нас целый остров, и я помню, как я просыпалась под звук прибоя, помню запах, помню его тихий шепот. Тот отпуск стал одним из самых ярких моих воспоминаний за всю жизнь, и, наверное, одним из самых счастливых.

Я была будто бы во сне… просто однажды проснулась и оказалась в сказке! Он сделал мне предложение на закате прямо посреди океана, тонущего в ярко-красных всполохах. От вида захватывало дыхание… от осознания перебивало сердцебиение.

Я тогда расплакалась…

Не могла поверить, что мне могло так сильно повести с мужчиной, который создал для меня и рай, и сказку — все в одном флаконе! Эйфория была страшная. Я клянусь, будто бы пархала над землей… будто бы в тот отпуск я научилась летать…

Мысли пришли уже потом. Конечно, я сразу же сказала заветное «да», но потом меня очень сильно придавило. Я стала задавать себе вопросы. Сказка — это прекрасно. Рай — еще лучше. Но жизнь сложна и полна серьезных ухабов, и мне ли об этом не знать? Мой папа тоже создавал сказку для мамы. Конечно, не таких масштабов, но… это тоже был рай. И чем все кончилось?

Мы тогда с мамой впервые поговорили откровенно. Я спросила, жалеет ли она о том, что вышла за него замуж? Мама, конечно же, отрицательно помотала головой. Она сказала, что жалеть никогда не сможет хотя бы из-за меня.

— …но я имела в виду несколько другое, — сказала я тихо.

Мама усмехнулась и кивнула.

— Знаю, Лис. Ты хочешь найти ответы на вопросы… потому что тебе страшно, что он ударит тебя так же сильно, как высоко вознес.

— Это возможно.

— Конечно, — спокойно ответила она, а потом бросила на меня взгляд, — Но это тоже необязательно, Алиса. Нам не суждено заранее все знать, да и многое в жизни в целом зависит от нас.

— Например?

— Ну… например, ты должна четко понимать, что будут вещи, которые ты не сможешь изменить.

— М?

— Меня очень сильно бесило в твоем отце, что он вечно пытается засмеять любую проблему. В ответ на каждую претензию он откалывал глупые шутки, из-за чего казалось, будто ему вовсе все равно. Мы из-за этого сильно ссорились…

— Правда? Я не помню ссор…

— Потому что ты была совсем маленькой, малыш. Я выходила замуж с тобой под сердцем, поэтому наш с ним… кхм, момент притирки пришелся как раз на твое рождение. Это было довольно сложно…

— Но вы выдержали…

— А выдержали ли? — она хмыкнула, а потом посмотрела в окно с грустной улыбкой, — Я многое думаю о том, что происходило в нашей с твоим папой жизни. Мы очень любили друг друга, однако любовь — это не всегда гарант счастливой и долгой жизни. Понимаешь… есть вещи, которые человек не сможет изменить. Они — это часть его стержня. Его характера. Он может лишь на время подавить свои привычки и спрятаться, но рано или поздно…

— Ты сейчас серьезно?!

Меня это взбесило. Я уже понимала, к чему мама клонит разговор, и это меня дико злило! Неужели?! Из-за того, что ее бесили тупые отцовские шуточки, они развелись?! Нет! Они развелись, потому что, твою мать, он пристроил член в чужую вагину! И она от него залетела! Все! Это единственная истина, которая может быть. Это единственная, голая правда.

Но мама мягко улыбнулась и посмотрела мне в глаза:

— Я знаю, что ты очень категорична в некоторых вопросах. Отец и наш с ним развод — возглавляет этот список…

— Хочешь, чтобы я…

— Алиса, послушай меня сейчас, окей?

Я осеклась. А мама нежно коснулась моей щеки и убрала волосы за ухо бережно, как всегда делала это с самого детства.

— Я понимаю тебя. Твой отец поступил со мной… ужасно. Я не пытаюсь его оправдать, в этом нет уже никакого смысла. Мы давно живем разные жизни. Но переварив эту ситуацию, наконец-то отстранившись от нее, чтобы взглянуть со стороны… я точно могу сказать, что измена — это не так просто, если это не тупая похоть. Она создается из целого вихря мелочей и целой бури недомолвок. Она — это коктейль… где, к сожалению, нет черного и белого.

— Ты хочешь сказать, что тоже была в этом виновата? Правильно тебя понимаю?

Мама усмехнулась и отстранилась, а потом взяла чашку с чаем и пожала плечами.

— Я просто хочу научить тебя быть чуточку мудрее и не совершать моих ошибок. Алиса, ты должна четко понимать, какой мужчина перед тобой. Ты должна осознавать его. Вот он — рецепт счастливых отношений. Отбросить иллюзии в сторону и честно признаться самой себе, какой он. И после того как ты это признаешь, ты должна задать себе всего один важный вопрос: сможешь ли ты принять его? Не частично, не выборочно, а полностью…

Порой я до сих пор слышу ее задумчивый, тихий голос в своей голове:

«Вот он рецепт здоровых отношений — принимать друг друга полностью…»

Тогда я последовала совету мамы, о чем ни разу не пожалела. Я села и честно поговорила с самой собой. Влюбленность здорово туманит разум, но мы два года были вместе перед тем, как он захотел скрепить наши отношения юридической печатью — и флер все-таки немного спал. Я знала точно, что он бывает довольно-таки циничным и даже жестоким. В его кругах у Вольта было много «прозвищ»: его называли бульдозером, его считали монстром и бесчувственным чудовищем. Если Вольт чего-то хотел, он пер напролом, и ему абсолютно неважно было, что и кто пострадает.

Таков уродливый оскал большого бизнеса и денег. Иначе не вывести, я это тоже понимала. Дома он был, конечно же, мягче, но тоже мог стать и довольно жестким человеком. И я должна была разобраться, смогу ли я с этим жить. Не сердцем идти, а разумом все просчитать — это было важно.

Страх прошел после одного вечера, когда состоялся разговор о моей работе.

Михаил Петрович воспитывал своих детей жестко. Да, он в целом человек спокойный, размеренный и методичный. Я никогда не слышала, как он кричал, но у него есть «особый» взгляд, способный, наверное, остановить обрушение дамбы. Если он этого захочет, конечно же.

Мой свекор четко понимал правила игры своего мира, поэтому готовил к нему собственных детей. У него есть железобетонных принципов, которые передал ему еще его отец, но это неважно. Они касаются ведения дел, а дела моего мужа меня едва ли касаются. Я не бизнесмен, я ничего не понимаю в том, как устроены эти механизмы, поэтому туда никогда не лезла.

Но!

У Михаила Петровича Вольтова были правила, которые уже касались меня. Притом напрямую. Он считает, что женщина не должна работать.

Вот так.

Не должна и все тут! Ему это передал еще его отец — Петр Васильевич, — а ему это передал его отец. Такая нехитрая Сансара…«Женщина не должна работать» — почти непреложный обет. Это никогда не обсуждалось. Это просто данность, как голубое небо и зеленая трава. Это мир Вольтовых.

Для меня это правило было самым неприемлемым. Я не хотела сидеть дома, я мечтала развиваться и добиться чего-то стоящего. Быть просто женой богатого человека — недостаточно для моих амбиций. Даже если это ОЧЕНЬ богатый человек.

Вольт тогда пошел мне на уступку. Скрипя зубами, закатывая глаза, но он дал мне слово, что не станет препятствовать моему развитию.

Может быть, тут и крылась моя главная ошибка?.. я заставила его дать согласие на то, что он не принимал внутри себя? На то, что он так и не принял?..Макеева явно не из тех женщин, которым очень хочется развиваться. Она подошла бы на роль его жены гораздо больше, нежели я…

Такие мысли проходятся по мне острым лезвием, как особый вид пытки: оно оставляет тонкие порезы. Медленные и тягучие. Длинные, покрытые ядом. Они множатся и не вызывают большой кровопотери, но в этом и заключается вся соль: тебе дико больно, но ты не умрешь. Ты будешь жить и снова, снова, снова ощущать, как тебя медленно препарируют.

Потрясающая перспектива, согласитесь?

Мои губы разрезает горькая насмешка над самой собой. Я хорошо помню, как окончательно приняла решение, что стану его женой. Я помню, как приняла его характер, когда увидела, что он готов идти на компромиссы. И, черт возьми, я так хорошо помню, как решила, что его «решительность» будет просто «милой привычкой», а сейчас?..она кажется до безумия циничной и даже жестокой… хотя, скорее всего, всегда такой и была.

— Знаю, — роняю тихо.

Как только я почувствовала, что он стоит за дверью, то сразу направилась в сторону шкафа. Я не хотела заставить его меня останавливать — нет! Я хотела сбежать отсюда, как можно быстрее. Притом сбежать навсегда.

В этот дом возвращаться? Чтобы видеть призраки своей любви? Свою тупость? Нет, это было слишком даже для меня. Для девочки с пулей в голове, которая называла циничность своего мужа «милой привычкой». Я обманывала себя? Нет, это несколько другое. Я просто его не боялась. Меня не страшил его тяжелый характер, так как мой характер имеет точно такую же консистенцию камня. Мы в этом плане с ним безумно похожи. Поэтому я не боялась его никогда, ведь и сама могла ответить и за себя постоять.

Но я верила в другое… в то, что его жестокость никогда не сыграет против меня. Потому что я бы не сыграла против него. В моей голове мы стояли плечом к плечу и были не просто любовниками, но и соратниками. Мы должны были сражаться вместе против всего мира! Если это потребуется. И я бы не просто «подавала ему патроны». О нет! Я бы стреляла рядом. Я бы до конца…

А он?

Я даже взглянуть на него теперь не могу. Не хочу. Ведь вижу в нем все то густое и липкое месиво из собственных иллюзий. Меня от обиды разрывает на части. От непонимания… я задыхаюсь.

Почему я видела в нем соратника, а он во мне врага? Он поэтому меня предал? Поэтому, да?

Господи…

Между нами океан из моих вещей и чемоданов. Духов. Косметики. Между нами наша постель, которая завалена всем этим хламом, но почему-то кажется, что между нами нечто большее. Пропасть, которой раньше никогда не было. Ее ведь не было. Пока я жила в мире, выдуманном только для меня, мы выступали одним целым, а сейчас…

Пропасть и холод. Он горит при этом всем возможным спектром огненных всполохов войны, потому что я его ненавижу всей своей душой! И горю! Я полыхаю!

Но это холод… в его взгляде, в моем. Я хладнокровно собираю свои вещи. Он хладнокровно смотрит на меня.

Непримиримые противоречия…

— Есть смысл продолжать этот разговор? — возобновляю жалкие попытки запихнуть свои пожитки в кожаные сумки, — Думаю, едва ли. Это конец.

— Нет.

Ожидаемо.

Я усмехаюсь, но даже глаз не поднимаю. Лишь киваю пару раз, не прекращая манипуляции со свитерами и футболками.

— Предсказуемо, и как, наверно, обидно, что это не повод для дискуссии. Я подаю на развод. Это состоявшийся факт, в котором ты — дело десятое и…

Наверно, больше всего мой муж не любит быть «десятым делом». Его решения — абсолют, и такова истина его мира. А значит, и моего. Помните? Я об этом говорила.

Милые привычки… ха! Какой абсурд…

Сорвавшись с места, Вольт в один прыжок оказывается рядом со мной. Он резко хватает за руку, потом дергает меня на себя, а чтобы я не попыталась отстраниться или (что предпочтительнее) отшатнуться прочь, как от прокаженного, Руслан сжимает мою шею сзади.

Он слишком хорошо меня знает…

Заранее пресекает любые попытки сопротивления и заставляет смотреть на себя. В глаза, которые я так любила. На губы, которые говорили слова, в которые я так… господи, глупо! Верила абсолютно! Подавлять меня своим теплом, которое раньше окутывало и грело, а сейчас лишь оставляет еще больше шрамов на моей душе… ведь я осознаю. Да-да! Я все понимаю…

Так любить можно лишь раз.

Жизнь та еще скотина, как мне кажется, но она такова: есть чувства, которые невозможно повторить. У моей мамы были отношения с мужчинами после отца. У нее было три мужчины. Может быть, и больше, конечно — этого я не знаю и знать не хочу, — но их было трое. Тех, с кем она меня знакомила.

Знаете, что я помню? Ее глаза. Когда она была с папой, они у нее горели. Когда она была с ними? Там было лишь… теплота, но никаких всполохов. Лишь исступленное, спокойное смирение.

Ей было приятно с ними сосуществовать рядом, но не больше. Потому что, судя по всему, нам в жизни дается лишь одна великая любовь. После нее душа уже неспособна на подобные подвиги. Она мельчает, так как окончание такой любви означает… что половина твоего сердца так или иначе… останется разбитым.

Нельзя собрать все куски, когда оно разлетелось на миллион осколков. Согласитесь, это невозможно. И ты чисто физически не сможешь любить так, как любил всего раз — потому что чего-то всегда будет не хватать. Думаю, в большей степени в тебе самой…

Я смотрю на Руслана, и ненависть моя становится еще больше. Наверно, если бы не успокоительное, она бы меня и вовсе захватила и потопила с головой. Я держусь чисто на них, чтобы не начать очередную бессмысленную возню.

Но я смотрю на него, и мне хочется умереть… начинает дрожать подбородок, слезы выступают в уголках глаз. Я ненавижу! И я так люблю… просто теперь на месте второго — ад. Я будто сгораю, лишаясь важных частей своей души.

Она никогда не восстановится. Она ему отдана навсегда, и когда мы расстанемся… она просто исчезнет, а я никогда не смогу полюбить и по-настоящему его забыть.

Он навсегда останется «тем самым мужчиной». Любовью всей моей жизни…

Я не знаю, видит и понимает ли Вольт все мои мысли. Правда. В голове у меня есть легкий туман, и это очень странное ощущение. Истерика будто бы засела где-то в горле, я просто не могу ее закатить, потому что успокоительные парализовали какие-то внутренние ресурсы, которые мне на нее потребовались бы.

И я словно в тумане… повисла на грани между добром и злом. Не могу понять его мысли, не могу сосредоточиться.

Отвратительное ощущение.

— Мы не будем разводиться из-за этого бреда, Алиса! — Вольт буквально рычит низко, а потом двигается ближе и почти касается моего носа своим, — Поняла меня?

— Бреда? — глухой смешок срывается с моих губ, — Ребенок от другой женщины — это теперь у нас бред?..

Интересно… может быть, я все-таки впала в кому? После какой-нибудь чудовищной аварии, например? А что? Вот и приснился Степа, его чертов шприц? Мозг так пытается защититься от ужаса неминуемой смерти, поэтому выстраивает правдоподобную картину мира вокруг себя. Скажем так, берет паузу на то, чтобы окрепнуть.

Потому что это абсурд! Его заявление — бред!

Вольт морщится. То ли тоже так считает, то ли… еще почему-то. Он отпускает меня и делает шаг к окну. По нему долбит мелкий, отвратительный дождь.

Он убирает руки в карманы и, словно лихорадочно подбирая слова, молчит пару долгих мгновений, пока не говорит:

— Ситуация стремная, я знаю, но это не причина для развода, Алиса.

— Ты...прикалываешься?

— Нет, я не прикалываюсь, — цедит сквозь зубы, а потом вдруг резко поворачивается и повышает тон, делая его больше похожим на сталь, — Мы не станем разводиться тупо из-за того, что я облажался! Я это признаю! Но...блядь... — его голос снова падает до глухого шепота. Вольт отворачивается обратно и тяжело вздыхает, — Это просто грязь. Моя грязь и мое дерьмо, я знаю, но...мы не станем из-за этого разводиться. Нет. Это не причина.

Мне смешно!

Я давлюсь этим смехом, а щеки мокрые и соленые… вытираю их запястьем и киваю пару раз.

— Ну да. Конечно. Что тогда будет считаться причиной? Твоя измена?

Вольт так сильно сжимает челюсти, что я даже удивлена, как у него не ломаются зубы. Тошнота медленно подступает к горлу — картинки… я представляю, как он трахал ее, а потом возвращался ко мне. Касался меня руками, которые ласкали чужое тело. Целовал меня губами, которые…

О боже, нет…

Жмурюсь. Приложив к глазам до боли сжатые кулаки, я жмурюсь. Не хочу это представлять… не могу не представлять. Это как пытаться вдохнуть под водой...невозможно. Будто бы выше моих сил...

— Что будет являться причиной?! — рычу уже сама, стараюсь дышать глубже, — Что ты целовал меня, после того как целовал место, откуда вышел твой ублюдок?! ЭТО ДОСТАТОЧНАЯ ПРИЧИНА ДЛЯ РАЗВОДА?!

По нарастающей.

Мой голос идет по нарастающей, а я уверенными шагами выхожу из тумана. Думаю, ненависть может гореть так сильно, что легко выжжет даже самые классные препараты, гарантирующие твое спокойствие.

Я его ненавижу!

За то, что знаю, каким он может быть ласковым и нежным. И за то, что эту нежность дарил не только мне! За то, что он забирал ее у меня! Сначала подсадил, а потом просто украл и передал какой-то… шлюхе!

Я ревную.

Ненависть, обида, ревность — и все это имеет довольно-таки весомые основания. Это не просто взгляд, брошенный ненароком. Это не просто разговоры или слухи. Это сухие и голые факты, от которых ненависть, обида и ревность обретают буквально физическое воплощение.

И разбивает…

И разбивает…

И разбивает…

Меня…

Вольт резко поворачивается. Его глаза пылают, а кулаки точно так же плотно сжаты, словно ими он пытается удержать самого себя.

— Ты че несешь, блядь?! Дура, что ли?!

— А нет?!

Градус начинает повышаться.

Я делаю шаг навстречу. От убийства сейчас меня удерживает только остатки лекарства спокойствия в крови. Его? Наверное, чувство вины.

— ТЫ ПОПАЛСЯ! Нет смысла отпираться! Я все видела! Твоего! Гребаного! Сына! И эту суку! Что?! Сейчас скажешь, что это было непорочное зачатие?! Или, быть может, ты придумаешь какую-то очередную сказку ДЛЯ АЛИСЫ?! ОНА ЖЕ ДУРА! — я толкаю его в грудь, а потом резко убираю волосы назад, — ДА! ОНА ЖЕ ИДИОТКА, КОТОРАЯ…

Второго толчка не получается. Вольт перехватывает мои запястья, сжимает их тесно и рвет меня на себя.

Тишина.

Я тяжело дышу, захлебываюсь в словах, которые просто не могу сказать. Говорю же, у Вольтовых есть особый взгляд, способный остановить даже разрушение мира, а что уж говорить обо мне?

Он сжимает челюсти, а его глаза — темные, пылающие, как дыра в пространстве, за которой нет ничего, кроме бесконечной черноты…

— Мы не станем говорить на эту тему сейчас. Тебя снова несет, Лиса. Это...ни хрена не конструктив, — цедит он, потом отпускает меня и резко поворачивается в сторону двери.

Шаг — жесткий. Дыхание навылет. Я туплю. Смотрю ему в спину долгих пару мгновений, которые, по сути, всего лишь пара мгновений — ха! Но на самом деле, это проигрыш в стратегии. Я теряю время, а он успевает почти добраться до двери, бросая через плечо.

— Ты никуда не поедешь! И никакого, твою мать, развода не будет! Забудь это слово, блядь! Забудь!

— Не смей уходить! — ору раненым зверем и кидаюсь следом, — Мы не закончили! Не смей!

Поздно.

Дверь распахивается, Вольт выскакивает и захлопывает ее прямо перед моим носом. За секунду, как я врезаюсь в глухое полотно, по котором стучу — но никакой реакции. Дергаю ручку — тоже никакого смысла.

Щелчок, как выстрел в упор.

Он меня запер.

Баста.