Причина развода: у него другая семья

«Кивни, если поняла»

Алиса, много лет назад

Тихонько приоткрыв дверь, я высовываю голову в темный коридор, а потом тру одну ногу о другую. Тапки забыла, носки тоже где-то потеряла. Холодно, но это сейчас меня беспокоит меньше всего.

На втором этаже стоит гробовая тишина, а когда я смотрю в сторону двери родительской спальни, то почему-то внутри обдает льдом и диким-диким морозом. Он не похож на тот сказочный мороз, когда случаются чудеса. То есть, в нем нет смешных, розовых щечек, бенгальских огней и саней Деда Мороза. В нем только беспросветная тьма и звук завывающего ветра…

Не знаю, почему это приходит мне в голову, но хочется укутаться поглубже в какой-нибудь очень теплый плед.

Я скучаю по родителям.

Это тоже странная мысль. Они здесь, со мной. В этом доме. Но я почему-то бесконечно скучаю по родителям… В последнюю неделю что-то произошло. Мне никто и ничего не объясняет, только я уже не ребенок. Это тоже чувствую. Не могу понять или объяснить, однако чувствую…

Закусив губу, хмурюсь, а через мгновение вздрагиваю. Снизу раздается какой-то хлопок. Будто что-то тяжелое упало. И приглушенные голоса…

Мне почему-то страшно сделать шаг из комнаты. Я уже должна была спать. Мама меня уложила. Она странная. Тоже странная…

Что-то происходит…

Собрав в кулак всю свою волю… примерно так, как я собирала перед прыжком через козла на уроке физкультуры, когда мне тоже было очень страшно, я делаю первый шаг, а потом, чтобы не передумать, бегу до лестницы и цепляюсь намертво за перила. Они деревянный и очень холодные. Пятки тоже кусает лед.

Перекручиваюсь и наклоняюсь, чтобы попытаться увидеть, что происходит внизу. Там горит свет. Уже очень поздно, и обычно мы в это время все спим, но… сегодня все по-другому. Я нутром чувствую, и, наверно, потом, с возрастом, пойму, что именно я чувствовала в этот момент — как будто буря, которая копилась и заряжалась, наконец-то достигла своего апогея.

Он случится сегодня.

Буря столетия пришла в наш дом.

— …Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО СЛЫШАТЬ! — раздается громкий мамин голос, а потом я слышу ее быстрые шаги и резко отстраняюсь обратно в темноту, чтобы она меня не заметила.

За перила продолжаю держаться насмерть. Если отпущу — точно сбегу. Мне не хочется знать, что я еще могу услышать. Мне совсем не хочется…

Мама проносится вихрем через прихожую. Снова что-то падает. На этот раз явно из ткани.

— Анжела, я тебя прошу… — папин голос звучит непривычно слабо и сбито.

Он очень расстроен.

— Заткнись, твою мать! — она шипит.

Я ней много ярости, от которой у меня по спине бегут очень холодные мурашки. Больно. Сердце сжимается — я слышу, что мама плачет…

Снова шаги. Почти бег. Толчок. Опять шаги. Они отдаляют родителей от меня, и я догадываюсь: они вернулись в гостиную, поэтому я снова наклоняюсь и выглядываю из темноты на свет.

Если честно, в эту секунду приходит мысль, что здесь все неправильно. Ее я тоже пойму со временем, только когда вырасту. Я чувствую, что сломались механизмы, потому что они действительно сломались, и все перевернулось с ног на голову. Я стою в темноте, которую обычно принято бояться, только в этом уравнении страшнее всего свет.

Там что-то происходит.

Здесь можно спрятаться и притвориться, будто бы нет.

Медленно отцепляю руки и смотрю на ступеньки. Их немного. Стандартный набор. Наверное. Но мне кажется, что их тут просто бесконечное количество, как в каком-нибудь монастыре где-нибудь в Азии. Мы с Никой в кино такое видели. Мне такие фильмы смотреть пока нельзя, поэтому я его никогда не забуду. Запретное всегда врезается в память сильнее…

Облизываю пересохшие губы. Не хочу спускаться вниз, только меня никто не спрашивает. Точнее, страха меньше, чем желания выяснить правду.

Это еще один урок, который я пойму только с возрастом: правда тянет, и ты думаешь, что хочешь ее, но на самом деле это не так. Мы все кричим, что правда лучше, а так ли оно? Если правда — жжет.

Спускаюсь. Так тихо, как могу, крадусь к прикрытым дверям гостиной. Горит свет — и там горит свет, а мне страшно, как в самой темной дыре этого мира…

Очень-очень страшно.

Двухстворчатые двери оставили между собой тонкий зазор, и я присаживаюсь на пол, подползаю и заглядываю внутрь. Наверно, меня жизнь ничего не учит, и это тоже та правда, которая жжет. Однажды я заглядывала в зазор, чтобы очень сильно испугаться «запретного кино». Даже сейчас пробегают мурашки. И я снова это делаю, но на этот раз боюсь уже чего-то другого…

Чего-то реального.

Мама сидит на диване. Она опирается на колени руками, которые закрывает лицо. Плачет. Так горько плачет, что у меня душа вся выворачивается и ершится…

Папа стоит перед ней на коленях. Он касается ее бедер, гладит, а потом говорит голосом, который я тоже никогда раньше не слышала. Тихим и подавленным.

— Анж, я тебя прошу… это была ошибка.

Из мамы вырывается сбитый, раздробленный смешок.

— Да ты что?! Ошибка?!

Она отнимает руки от лица, чтобы навсегда застрять в моем мозгу и памяти уродливым клеймом. Ее глаза красные, опухшие. Губы искусаны. Щеки горят. Волосы, привыкшие к прическе или качественной укладке, растрепаны, но главное не это.

Ее взгляд… ужасен. Там даже с расстояния, даже в моем возрасте я вижу… боль от разбитой на части души…

— Это происходит год, — рычит она еле слышно.

Столько отчаяния…

Мама резко вскакивает, а я вздрагиваю. Она отталкивает папу. Он валится навзничь. Два шага к окну. Мама сжимает трясущиеся плечи и стоит спиной, но боли меньше не стало из-за того, что я глаз ее не вижу. Она сейчас как будто бы ее источает всем своим существом.

— Целый год ты трахаешь эту вонючую суку. Целый год… — ее голос падает до хрипа, — Я спрашивала у тебя. Я просила… господи, я так тебя просила сказать, что происходит…

— Анж, клянусь. Я не знаю, что это было… понимаешь? Просто повело. Это не значит, что у меня нет чувств к тебе. Я люблю…

— Замолчи…

— Это правда.

— ТЫ МНЕ ГОД ИЗМЕНЯЕШЬ, КАКАЯ ЛЮБОВЬ?! — мама снова взрывается криком, резко поворачивается, а я опять вздрагиваю.

Боже… она выглядит просто ужасно. Мне еще рано, я не все понимаю, но это — точно. На каком-то инстинктивном уровне осознаю, что «измена» — очень плохое слово. Оно страшное. От него душу на части разрывает…

Ее голос снова падает до шепота.

— Я все чувствовала. Я пыталась все исправить, Андрей. Я задавала тебе вопросы, а ты лгал мне в глаза. Ты говорил, что ничего не изменилось, а вся твоя холодность — это стресс и усталость на работе. Ничего не изменилось?..

Папа садится на задницу и опирается спиной на диван. Руки сложены на коленях. Своей широкой ладонью он закрывает лицо и трет лоб.

— Ну? — тихо усмехается мама, — Расскажи еще о любви, родной. Я послушаю. Хочу запомнить твое самое яркое признание в чувствах…

Он резко отнимает ладонь и смотрит на маму со злостью.

— Можно обойтись без сарказма?! Я уже сказал! Да, блядь, облажался. Да! Я оступился! Но меня к ней дико тянуло, это было невозможно преодолеть… хотя я пытался. Я честно старался сохранить тебе верность, но у тебя вечно то работа, то другая хуета. Ты вечно занята! У нас секс с тобой по расписанию! И ни хрена не меняется! Твою мать! Ты одними духами пользуешься уже десять лет! А она…

Сейчас

Я прикрываю глаза и шумно выдыхаю. Что «она» осталось тайной. Мама кинулась на него с кулаками, отец ее перехватил и повалил на пол.

Она так кричала… так плакала…

Господи, я до сих пор иногда слышу фантомные крики, как боль от потерянной конечности: вроде отрубило, вроде прошло, а все равно где-то на задворках сознания отзывается. И бьет-бьет-бьет…

Вытираю слезы и снова цепляюсь ногтями за губу. В доме тихо. Дождь не заканчивается, продолжая лупить по стеклам. Я сижу на первом этаже в малой гостиной. Мы ее называем зеленой. Стены покрыты изумрудной краской и роспись — цветы. Я помню, как мы ее делали. Точнее, помню проблемы, которые были с этой росписью связаны.

Этот дом Вольт купил после нашего примирения. Тогда все было очень плохо… мне показалось, что я его почти потеряла. Страшно вспоминать то время. Страшно вспоминать тот ужасный разговор, когда после почти недельного отсутствия он пришел домой вообще никакой.

Я так боялась услышать о разводе… черт, места себе не находила! Но не звонила. Тупая гордость. Когда я его увидела, то подумала, что эта гордость может стоить мне всего — и души, и сердца, и будущего. Думаю, я тогда очень много послала на хер, включая все эти скрепы о том, что «мужчина должен». Звонить там первым, писать, мириться. Все было послано, потому что все это не работало. Я поняла, что это не работало…

Этот дом был куплен, как новое начало. А со стеной? Хах, что ж… Я ревновала его всегда, но эта ревность была больше похожа на интересную игру. Накрутишь себя, доведешь до определенного предела, а потом секс… господи, он просто дикий! Только в этом не было ничего серьезного или темного. А после кризиса появилось.

Эту стену нам расписывала молодая дизайнерша. Красивая. У нее были большие сиськи, которые она постоянно подчеркивала глубокими декольте даже на рабочей футболке, а еще ярко-красные, огромные губы. Ее звали то ли Мари, то ли Софи, то ли «пошла-ты-на-хер».

Я ее возненавидела.

В тот период моя ревность стала похожа на черный сгусток безумия. Она прожигала до костей и накручивала нутро на перчатку с шипами.

В ней больше не было игры. Она меня убивала.

Поэтому смотреть на то, как мисс-огромные-сиськи строит глазки Вольту, пусть он на это и не реагировал (наверное, теперь я совсем не уверена), я больше не могла. Выгнала ее. Жестко. Пригрозила волчьим билетом, если еще раз увижу — вот такая я была сумасшедшая в тот период… как чокнутая волчица охраняла своего мужчину. Только не знала, что охранять уже было поздно…

— Ты изменил мне тогда, да? — спрашиваю тихо.

Я сижу в кожаном кресле. Коричневом и очень мягком. Оно похоже на объятия, а мне сейчас так одиноко и больно, что очень хочется, чтобы тебя обняли.

Он.

Но ему я не позволю никогда больше…

Шаги Вольта я услышала сразу. Мне кажется иногда, что его приближение теперь я ощущаю всем своим нутром даже за километр. Как настройка в ДНК, проникшая вместе с его поцелуями — навечно.

Вольт заходит в комнату, но не проходит дальше. Он стоит за моей спиной и пристально смотрит мне в затылок. С губ срывается тихий, разломанный смешок.

— Я тогда это почувствовала, наверно. Как с ума сошла от ревности…

— Ты всегда меня ревновала. Я тебя тоже, — шаг.

Мне голову затапливает горечь.

Так больно…

У нас не было идеальных отношений. Точнее, они не получились сразу, но потом? Потом-то да? Как ты мог?..

— Только у тебя поводов не было, а у меня, очевидно, да.

Поворачиваюсь.

Он, как обычно, прекрасен… это так несправедливо! Черт возьми! Так… ужасно! Потому что меня на части, а у него все замечательно.

Стоит, подлая рожа. Смотрит. Одет с иголочки в привычный костюм. Сегодня черный, как моя рана в душе. Золото украшает его рукава, огромные часы, ровно стриженная щетина. И глаза… глаза точно такие же, черт возьми! И при этом уже нет. Любимые, но ненавистные. Родные, но такие далекие…

— Сколько это продолжается? — спрашиваю тихо.

У меня нет сил орать. Нет сил на скандалы. Возможно, это все привычка… тогда со мной что-то действительно произошло. Я многое переоценила, а ты?..ты в этот момент трахался.

По коже проходит разряд тока. Когда я думаю о том, что он спал с ней все это время, меня начинает душить и колошматить изнутри.

Как ты мог?..

Снова отворачиваюсь к окну. Не хочу на него смотреть. Это еще унизительнее всего остального…

Вольт запер меня в доме на три дня, а сам свалил. Забрал мой телефон. Я могу передвигаться — спасибо, что не в спальне, наверно, да? Но это тюрьма. Он меня здесь закрыл, а сам уехал… куда? К ней?..

— Судя по вашему сыну… сколько ему, кстати?

— Чуть больше года.

Чуть больше года…

Хмыкаю, быстро стираю слезу, а потом киваю.

— Значит, у вас роман уже…

— Нет.

— Что «нет»?

— Нет романа. Это все хуйня.

Вольт делает еще один шаг, а я сжимаю. Херня. А то как же…

— Считаешь меня идиоткой, да?

— Нет.

— Тогда какого хера ты вешаешь мне лапшу на уши?! — голос становится жестче и тяжелее.

В нем появляется ярость и сталь.

Я устала от вранья! Я не хочу его слушать! А он врет. Он, блядь, опять пытается меня обмануть! Потому что я все видела. Видела! Как она стояла рядом с ним в церкви и глазами пожирала, как он держал их ребенка. Их семью…

Вольт молчит пару мгновений, но потом не выдерживает. Его шаг становится таким же жестким и яростным, а через мгновение он оказывается рядом.

Я чувствую взгляд, но не поднимаю свой. Упрямо смотрю на капли, стекающие по стеклу. Он упрямо меня препарирует, а потом чеканит.

— У нас нет романа и никогда его не было. Эта сука пыталась, я отсек. Все.

— А ребенка ветром надуло. Черт, звоните в Ватикан! У нас тут непорочное зачатие! — рычу.

Вольт криво усмехается.

— Нет, я ее выебал. Один раз. И да. Тогда. Все.

Резко вскидываю глаза. Он смотрит твердо и решительно, а меня бесит только больше.

— Ты серьезно считаешь, что я тебе поверю?! Ты работал с ней!

— Я ее видел пару раз в неделю, встречался только по делу на пятнадцать минут. Все.

— Не все! — подаюсь вперед, ногтями хватаясь за кожаный подлокотник, — Я тебе не верю! Откуда ты такой красивый, а?! У своей потаскухи был?! И как?! Нормально она…

Он не дает мне закончить. Хватает за руку и тянет на себя, а когда я пытаюсь вырваться, скручивает, как мелкую собачонку.

От унижения горят щеки. От его близости ведет голову. Знакомый запах, знакомое все, но оттого и больнее. Что теперь оно не мое и причиняет боль, а не возносит к райским вратам.

— Я тебя ненавижу, — шепчу еле слышно.

Вольт кивает.

— Знаю. Я себя тоже ненавижу, если тебе от этого станет легче.

— Думаешь, станет?!

Дергаюсь, но он не позволяет отстраниться. Фиксирует одной рукой тело, другой подбородок, чтобы в глаза смотрела, а потом чеканит.

— Не было никакого, блядь, романа. Я был на работе.

— Что? Снова в ко-ман-ди-ро-вке? — усмехаюсь мерзко, а у самой щеки все в слезах.

И больно так, что хоть на стену…

А еще страшно. Страшно, что да. Пока я боялась его отпускать, он к ней летал. Или был с ней. С ними. Со своей второй семьей, твою мать!

Вольт чуть сужает глаза, цедит.

— Если ты думаешь, что я соврал тебе по поводу командировки, то ты несешь чушь, Алиса. Я действительно был в Германии. Я действительно проводил переговоры. Этой твари не было там. Я с ней практически не общаюсь.

— А самолет? Хочешь, чтобы я поверила, что ты его бросил?!

— Я спешил к тебе. Сорвался. Если ты забыла, вылеты нужно согласовывать, — объясняет тихо и терпеливо, хотя я вижу по глазам — кроет.

Бесит. Злит и раздражает. Ему не нравится, что я все ставлю под вопрос, а я не понимаю, как может быть по-другому. Теперь…

— Мой самолет должен был вылететь только утром следующего дня. Я не выдержал. Я хотел к тебе, потому что ты переживала.

— И было из-за чего… «Наша семья приглашает…» — пародирую надпись с приглашения на крестины.

Короткий выдох. Его дыхание остается на моей коже ожогом…

— Это ебучая, стандартная форма. Я не…

Стандартная форма, господи…

— Ты мне изменил… — выходит так жалобно, что хочется сдохнуть.

Руслан на мгновение прикрывает глаза. Его пальцы становятся более бережными, почти нежными… если бы так не резали душу, конечно. Когда он снова смотрит на меня, то полон решимости. Голос — сталь. Взгляд — тяжелый и бескомпромиссный.

— Да. Я тебе изменил. И да, я это скрыл, как и скрыл ребенка. Почему? Очевидно, по-моему. Я не хотел тебя потерять, Лиса. Это ничего не значило. Это была моя гребаная ошибка, и я боялся, что все рухнет из-за того, что я тупо ошибся. Я ее не хотел. Я ее не любил. Так просто получилось.

— Да ты что? — роняю еле слышно.

Снова в голову бьют воспоминания об отце…

Вольт морщится.

— Я долбоеб, Алиса. Не знаю, как еще это сказать. Но у нас не было отношений. Их нет и никогда не будет. Не было романа. Не было чувств. Я трахнул ее один раз, потому что…

— Виновата я, да?!

— Нет. Я — долбоеб. Мне жаль, что так получилось. Жаль, что по тебе это все-таки ударило. Моя ошибка должна была остаться только моей ошибкой. Я не хотел… но так получилось. Мне действительно жаль, маленькая…

Я жмурюсь.

Его голос становится хриплым и тихим. Его руки — нежным капканом, что душит и бьет изнутри крупной дробью.

— Замолчи…

Руслан приближается и нежно касается моих губ своими. Не целует. Просто… как будто бы иначе не может.

— Я не могу стереть прошлого, Лис. Я не могу… но если бы мог, все бы за это отдал.

Мне так хочется ему верить, господи… мое сердце с такой силой на части и наотмашь, что хочется выть.

Я так хочу ему верить…

Так хочу… простить. Принять. Забыть. Но… как?..

Перед глазами снова встает образ из церкви. Он снова меня шпарит.

Ребенок.

Она.

Он.

Другая семья…

И меня взрывает…

Со всех сил упираюсь ему в грудь и отталкиваюсь. Вольт не ожидал. Отпускает и даже шаг от меня делает, а я кричу… до сорванных связок.

— Не смей меня трогать! Не смей, твою мать! Прикасаться! Не было у него отношений! У ТЕБЯ РЕБЁНОК ЕСТЬ! Где ты был?! Снова у нее, да?! Нормально тебе?! Закрыл меня в доме, как в тюрьме, а сам побежал к своей потаскухе! Вали! — размашистым жестом указываю в дверной проем, — УХОДИ! Я хочу развода! И на этот раз нет никаких психов, нет никаких страхов и комплексов! Это! Не! Юношеский! Бред! И даже не влияние поп-культуры!

Встаю на колени, снова цепляюсь за подлокотник ногтями, чтобы не разодрать его на части, а потом выплевываю.

— Я хочу развода, потому что ты мне изменил. И я напишу в графе «причины»: у моего ублюдка-мужа другая семья! И я…

Договорить я снова не могу. Вольт делает резкий шаг и хватает меня грубо. Опять двойная фиксация — сзади за шею, как котенка, и за подбородок, чтобы рот закрыть. Физически.

А я пугаюсь… может быть, в этом даже не было и смысла. Так хватать. Потому что от одного взгляда на него… я пугаюсь.

— Не будет никакого развода, — чеканит он жестко, — Я уже об этом сказал, и я повторю это снова столько раз, сколько потребуется, чтобы до тебя дошло. Мы не разрушим наши отношения из-за какой-то хуйни. Она того не стоит. Я все признаю и все сделаю, чтобы ты меня простила. Мир тебе отдам. Но я не разрушу наши отношения! Просто! Из-за! Хуйни! ЭТОГО НЕ БУДЕТ! Кивни, если поняла!

Слава богу из-за слез я его совсем не вижу. Слава богу не чувствую этого ужасного взгляда, который впервые меня по-настоящему пугает.

Сегодня я впервые думаю о том, что его не просто так называют «чудовищем и монстром». Руслан Вольт всегда получает то, что он хочет. Он привык к этому, и он привык получать это в любом случае. Даже если придется пройтись по всем головам разом.

— Алиса… ты меня поняла? — тон тихий. Шепот. Но предостерегающий и колючий.

Я киваю.

У меня просто нет другого выхода.