Раб с Земли

Акт I: Грязь под ногами

Глава 1. Сбой реальности

Месяц Аэрилон, 2000 г. Э.С.

Сознание возвращалось рваными, мутными вспышками — словно старый телевизор ловил помехи. Сначала — только темнота: глухая, тягучая, без снов и мыслей. Идеальное небытие, которое, наверное, и есть смерть. Лекс почти смирился с ним. Почти.

Потом в темноту ворвалась боль.

Кто‑то невидимый вбивал раскалённые гвозди в каждый сустав, в каждый позвонок. Тело горело — будто его вынули из морозилки и сунули в доменную печь. Лекс попытался закричать — горло свело судорогой, наружу вырвался только сиплый, булькающий хрип. Попробовал пошевелить пальцами — они не слушались, словно каждый сустав залили расплавленным свинцом.

«Жив, — мелькнула мысль, холодная и отчётливая. — Чёрт возьми, я жив».

И сразу следом пришли воспоминания. Лаборатория, мерцание экранов, Ромкин крик: «Лёха, отключай, сейчас рванёт к чёрту!» — ослепительная вспышка, запах озона, жар, ударивший в лицо. А потом ощущение, будто его пропустили через гигантский пресс, сплющивая само сознание.

Ромка.

Лекс зажмурился — бесполезно. Лицо друга всплыло перед внутренним взором с пугающей чёткостью. Ромка всегда был самым спокойным в их команде. Когда три года назад на комбинате система дала сбой и погибли люди, Ромка первым вошёл в заражённую зону, чтобы вытащить рабочих. Лекс помнил его последние слова по рации: «Лёха, не вини себя. Ты не знал». А потом — тишина.

Лекс тогда чудом избежал тюрьмы, но избежать себя самого не смог. Он ушёл с работы, разорвал все связи, поселился в гараже и начал пить. А когда понял, что алкоголь не заглушает голос совести, попытался заглушить его работой — снова полез в опасные эксперименты.

Идиот. Самоубийца, который боялся признаться себе, что хочет умереть.

Взрыв в лаборатории стал приговором? Или шансом?

Тьма отступила, сменившись багровыми кругами. Они вращались медленно, гипнотически, и Лекс на мгновение провалился обратно, в полузабытьё, где мелькали новые обрывки: странное вторжение в тот самый миг, когда реальность рвалась на части. Словно тысячи раскалённых игл вонзились в мозг, прожигая новые пути, перестраивая что‑то внутри без спроса. На долю секунды перед внутренним взором мелькнули кристаллические структуры, сложные схемы, пульсирующие линии — и погасли. Он не успел испугаться — просто провалился в бездонную черноту.

Лекс с трудом разлепил веки. Правый глаз открылся сразу, пропуская тусклый, серый свет. Левый поддался только со второй попытки — ресницы слиплись от чего‑то липкого, то ли крови, то ли грязи. Картинка двоилась, плыла, но постепенно складывалась в нечто осмысленное.

Деревянные прутья. Грязная солома вперемешку с тем, о чём лучше не думать. Низкий дощатый потолок, нависающий так близко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Чьи‑то босые ступни в цыпках и ссадинах упирались ему прямо в лицо. Лекс дёрнулся, пытаясь отодвинуться, и обнаружил, что руки не слушаются. Точнее, слушаются, но в очень ограниченном диапазоне.

Кандалы. Холодный металл плотно охватывал запястья, соединяясь короткой ржавой цепью. Лекс рванул — металл лишь глубже впился в кожу, обжигая холодом и оставляя красные полосы, которые тут же начали пульсировать болью. Но вместе с болью пришло и другое ощущение: тонкая цепочка на шее, которую он раньше не замечал, вдруг отозвалась слабым пульсом, будто жила. Металл касался кожи с ледяной отчётливостью, но в этом прикосновении не было враждебности — словно цепочка всегда была частью его, якорем в шторме, напоминанием о чём‑то важном, что он пока не мог вспомнить.

«Артефакт? — мелькнула мысль. — Но откуда?»

Взрыв. Вторжение. Может, это каким‑то образом прицепилось к нему в тот момент?

— Очухался, — проскрипело где‑то рядом.

Чужая, гортанная речь. Но он понимал каждое слово. Это было неправильно, но сознание, дезориентированное и раздробленное, ещё не могло ухватить эту странность. Оно цеплялось за обрывки, за конкретику, за этого человека с голосом, похожим на скрип старой двери.

Лекс повернул голову на звук. В углу клетки, привалившись спиной к дощатой стене, сидел старик. Седая косматая борода, лицо в глубоких морщинах, похожее на печёное яблоко. Но глаза — живые, цепкие, внимательные. Такие глаза бывают у людей, переживших столько, что смерть перестала их пугать, превратившись в просто ещё одного соседа по бараку.

— Где я? — спросил Лекс хрипло. Голос прозвучал чуждо, словно принадлежал кому‑то другому.

— В фургоне. Работорговцы везут нас на рынок, в Стальной Шпиль. — Старик почесал бороду и добавил: — Век живи — век учись, а дураком помереть всегда успеешь. Только я, видать, слишком долго живу, чтоб дураком‑то помирать.

Он сплюнул в темноту — плевок шлёпнулся о солому.

— Стальные земли, — продолжил старик, видя непонимание в глазах собеседника. — Едем в столицу, на невольничий рынок. Будут продавать нас, как скотину. — Он снова сплюнул. — А ты, видать, издалека. Может, с северных поселений, где ещё люди вольными были? Давно их нет там, но слухи ходят. А может, и вовсе из‑за моря?

Лекс попытался осмыслить услышанное. Стальные земли, столица, невольничий рынок. Слова звучали как бред, как дешёвый фэнтези-роман. Но старик не врал — слишком спокоен был его голос. Спокоен той особой спокойствием, какое бывает только у людей, которым уже всё равно.

— Давно едем? — спросил Лекс, цепляясь за любую информацию.

— Третьи сутки. Завтра к вечеру будем на месте. — Старик кивнул куда‑то в сторону, откуда доносился ритмичный гул. — Дорога идёт через Перевал Слёз. Ветер там такой, что фургоны чуть не переворачивает. Нашим «хозяевам» плевать — был бы товар доставлен. Им бы только монеты считать, а на наши спины — ровно до той минуты, пока груз не сдан.

— Кто нас везёт?

— Эльфы. — Старик скривился, будто лимон разжевал. — Высшая раса, как они себя величают. Для них мы — скот, мясо, расходный материал. Я уж пятнадцать лет в рабстве, всего навидался. И не только эльфы — дворфы тоже людей покупают, для своих шахт, и дракониды для арен. Но эльфы — самые… как бы это сказать… правильные, что ли. У них эта аристократия, чистота крови. Считают себя прямыми наследниками Древних.

— Древних? — переспросил Лекс, чувствуя, как цепочка на шее снова слабо пульсирует.

— Ага. Была когда‑то раса, могущественная. — старик оживился. — Строили летающие города, артефакты ковали, могли управлять самой реальностью — эфиром, как его называют магистры. А потом погибли. Одни говорят — прогневали богов, другие — уничтожили себя в междоусобной войне. Теперь от них остались только руины, полные опасных сокровищ. Говорят, где‑то на севере, за Великим хребтом, есть целый мёртвый город, где даже воздух пропитан магией — туда никто не суётся, потому что оттуда не возвращаются. — Он понизил голос до шёпота: — А ещё говорят, что в некоторых руинах до сих пор живут Архитекторы — духи машин, которые сторожат наследие Древних. Но это уже сказки для доверчивых.

Лекс слушал, и внутри него боролись два чувства: отчаянное желание поверить, что это сон, и холодное, леденящее осознание, что всё происходит наяву. Архитекторы… Это слово отозвалось где‑то в глубине сознания, будто он уже слышал его раньше. Может быть, во время того странного вторжения? Он вспомнил мелькнувшие перед глазами схемы, пульсирующие линии. Они были похожи на… на чертежи. На сложнейшие инженерные чертежи, только живые, дышащие.

— А после гибели Древних? — спросил он, пытаясь отогнать наваждение. — Что было потом?

— Потом в мир пришли Высшие расы, — охотно пояснил Корней. — Эльфы, унаследовавшие магию. Дворфы, научившиеся работать с кристаллами и паром. Дракониды — те, кто смог подчинить себе кровь драконов. А ещё есть орки — их Высшими не считают, они живут в степях и постоянно воюют со всеми. И гоблины — те в основном по подземельям прячутся, воруют да пакостят.

— А люди? — спросил Лекс, хотя уже догадывался об ответе.

— А люди… люди были всегда. Как сорняки. — Корней сплюнул. — Никто не знает, откуда они взялись. Высшие считают, что люди произошли от лабораторных животных Древних — тех, кто сбежал из клеток после Катаклизма и расплодился. Поэтому мы для них — скот. Неспособные к магии, тупые, но живучие, как крысы. И размножаемся, как крысы — быстро и много.

Он усмехнулся, показав щербатые зубы.

— Магии у нас действительно нет. Совсем. Высшие рождаются с искрой — кто сильнее, кто слабее. У людей — никогда. Единицы, у кого просыпается что‑то похожее, либо сгорают заживо, либо их забирают в лаборатории на опыты. Я слышал, в Магистериуме такие лаборатории есть — под землёй, глубоко. Там людей режут, смотрят, что у них внутри, ищут ту самую искру. Никто оттуда не возвращается. Молчание — золото, парень. Запомни это.

Лекс поёжился. Он вспомнил вспышку при взрыве, странное вторжение в мозг. Неужели это было то самое? Неужели в нём проснулась та самая «искра»? Но Корней сказал, что люди с искрой сгорают или сходят с ума. Он не чувствовал себя сумасшедшим. Пока. Рука непроизвольно потянулась к цепочке — металл оставался тёплым, будто живым.

— А боги? — спросил Лекс, меняя тему. — Есть здесь боги?

— Боги есть, — Корней кивнул. — Кователь, Нергал, Азур, иные. Говорят, они живут в небесных чертогах и правят миром. Но нам, людям, от них ни тепло ни холодно. Они только за Высшими присматривают. Есть слухи, что когда‑то Кователь покровительствовал людям-кузнецам, но потом что‑то случилось, и он отвернулся от нас. Теперь люди молятся втихаря, но толку чуть.

Лекс вспомнил греческие мифы, которые читал в детстве. Гефест, бог-кузнец. Интересно, этот Кователь похож на него? Мысль мелькнула и исчезла.

— А бунты? Пробовали люди бунтовать?

— Пробовали. — Старик вздохнул. — Последний раз лет тридцать назад, в Южных провинциях. Там земли плодородные, народ жил побогаче. Собрали армию, даже пару городов взяли. Думали, свобода близко. А потом пришли магистры из Магистериума — и всё. Выжгли землю так, что до сих пор там ничего не растёт. А тех, кто выжил, казнили по‑особому. Души вынули и запечатали в кристаллы. Те кристаллы теперь в фонарях горят на главной площади Стального Шпиля. Горят и кричат по ночам, чтобы люди, проходя мимо, слышали и помнили.

По спине Лекса пробежал холодок. Он представил эти фонари, эти крики — и в груди закипело что‑то тяжёлое, обжигающее. Руки сжались в кулаки сами собой. К горлу подступил кислый ком. Вот она, плата за надежду. Он вдруг остро осознал, что этот мир — не просто декорация для приключений. Это настоящая, жестокая реальность, где люди действительно скот, а свобода — лишь красивое слово.

Фургон снова тряхнуло, и гул изменился — добавился металлический лязг, будто они ехали по рельсам.

— Подъезжаем, — сказал Корней, и в его голосе впервые проскользнул страх. — Городские ворота. Сейчас будут проверять. Молчи, парень, молчи.

Лекс прильнул к щели между досок.

Ворота были высотой с десятиэтажный дом. Огромные, из чернёного металла, украшенные светящимися синими узорами, которые переливались и двигались, как живые змеи. По бокам стояли статуи — две фигуры в длинных балахонах, с закрытыми лицами. В руках они держали длинные шесты, навершия которых тоже светились. Это были Молчаливые Стражи — элитные воины-големы, в которых, по слухам, заперты души провинившихся эльфов. Лекс слышал о таких в рассказах Корнея, но видеть их вживую… От них веяло таким холодом, что даже сквозь щель в досках он почувствовал, как стынет кровь.

Но не статуи были главным.

За воротами возвышался город.

Здания росли в хаотичном порядке, переплетаясь между собой. Одни были сложены из грубого камня — старые постройки, ещё человеческие. Другие — из металла и стекла, с балконами и шпилями, явно эльфийская архитектура. Третьи казались вырезанными из цельного куска материала, переливающегося перламутром — такие, говорил Корней, строили Древние, и они до сих пор стоят, неподвластные времени. Между домами висели мосты — не подвесные, а парящие в воздухе, без всякой опоры. По краям мостов бежали голубоватые огоньки — лей-линии, питающие город эфиром.

А над всем этим, пронзая низкие серые облака, возвышалась башня — Стальной Шпиль. Гладкая, блестящая, уходящая так высоко, что терялась в облаках. Вокруг её вершины кружили какие‑то точки — то ли птицы, то ли летательные аппараты Древних, захваченные Магистериумом.

— Красиво, да? — прошептал кто‑то сбоку.

Лекс обернулся. Подросток, который тихо плакал в углу, теперь тоже смотрел в щель. В глазах у него был не страх, а благоговение.

— Красиво, — согласился Лекс. — И страшно.

— Это столица, — сказал Корней. — Здесь живёт Наместник Высших Рас, здесь заседает Магистериум. Отсюда правят всем континентом. А внизу, под городом, говорят, есть катакомбы, где Древние проводили свои эксперименты. Туда даже эльфы боятся соваться.

Фургон прогрохотал по мостовой и остановился. Заскрежетал засов, дверь клетки распахнулась.

Свет ударил в глаза. После полумрака фургона он казался ослепительным. Лекс зажмурился, но сквозь веки всё равно пробивалась багровая пелена.

— Выходите, скот, — сказал тот же эльф. — По одному. Кто замешкается — кнут.

Люди начали выбираться. Кто‑то полз на четвереньках, кто‑то спотыкался, падал, и его поднимали ударами кнута. Лекс попытался встать и чуть не упал — ноги затекли, мышцы сводило судорогой. Корней поддержал его за локоть. Рука старика была сухой и жилистой, но в ней чувствовалась неожиданная сила.

— Держись, парень. Скоро всё решится.

Они оказались на огромной площади, вымощенной каменными плитами. Вокруг возвышались здания, а прямо перед ними — сооружение, похожее на гигантский шатёр из светящейся ткани. Тонкой, почти прозрачной, но при этом непроницаемой для взгляда.

— Невольничий рынок, — тихо сказал Корней. — Смотри под ноги и молчи.

Их погнали к шатру. По пути Лекс успел заметить, что площадь полна самых разных существ. Дворфы в кожаных фартуках, с механизмами на поясах, что‑то оживлённо обсуждали. Эльфы в доспехах — стража, с длинными копьями и причудливыми шлемами. И двое драконидов — выше всех, под два с половиной метра, покрытые чешуёй, с вытянутыми мордами и горящими глазами. Вокруг них образовалось пустое пространство — никто не хотел приближаться. Один из драконидов, огромный, с красной чешуёй, лениво пожевывал что‑то, и Лекс с ужасом понял, что это — человеческая рука.

Он отвернулся, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Внутри шатра было прохладно и пахло незнакомыми специями — что‑то пряное, сладковатое, с нотками дыма. Вдоль стен тянулись ряды клеток с людьми и представителями других рас. Пленников выстроили в линию. Эльф с кнутом прошёлся вдоль строя, останавливаясь, заставляя открывать рты, проверяя зубы, ощупывая мышцы. Как скот. Именно как скот.

Когда он дошёл до Лекса, его глаза на секунду задержались на лице. Лекс вспомнил совет Корнея и уставился в землю.

— Этот откуда?

— Из новых поступлений. Северные территории, облава, — ответил сопровождающий.

Эльф обошёл Лекса кругом.

— Телосложение неплохое, — процедил он. — Проверим магический фон.

Эльф щёлкнул пальцами, и к ним подскочил молодой эльф с прибором — толстым кристаллом в металлической оправе, от которого исходило слабое голубоватое свечение. Кристалл загудел, приближаясь к Лексу, и вдруг резко стих. На мгновение Лексу показалось, что цепочка на шее дёрнулась, но он не придал этому значения.

— Нулевой, господин инспектор. Абсолютно пустой. Даже фонового свечения нет.

Инспектор скривился.

— Ещё один бесполезный кусок мяса. Гоните его в общую партию.

Лекса пихнули в сторону большой группы таких же «нулевых». Корней был здесь же.

— Хорошо, что без искры, — прошептал он. — Будь в тебе хоть капля магии — забрали бы в лаборатории. А там хуже, чем на рудниках.

Их погнали дальше по рынку. Они проходили мимо рядов, где шла бойкая торговля. Эльфийка в дорогих одеждах торговалась за молоденькую девушку-подростка — заглядывала ей в рот, щупала волосы, заставляла поворачиваться. Дворф деловито прощупывал бицепсы мужику из их партии. Тощий гоблин в пёстрых лохмотьях отчаянно жестикулировал, предлагая каких‑то существ в мешках.

Наконец их привели к длинному помосту. Заставили взойти на него — теперь они стояли как товар на витрине, а внизу бродили покупатели.

— Не смотреть вниз, — шипел Корней. — Глаза — зеркало души. Нечего им в душу заглядывать.

Лекс смотрел в пол, но краем глаза видел проходящих мимо. Остановился пожилой эльф в мантии, расшитой звёздами, — маг из Магистериума. Он долго разглядывал парня, который плакал в фургоне, потом покачал головой и пошёл дальше.

И тут Лекс увидел ЕЁ.

Девушка стояла через несколько скорченных фигур от него. Худая, почти прозрачная, с пепельно-русыми волосами, закрывающими лицо. Но не это привлекло его внимание. Она стояла иначе, чем остальные. Не сгорбившись, не опустив голову, а прямо, с каким‑то странным достоинством, которое не вязалось с грязными лохмотьями и цепями на руках.

На мгновение она подняла голову, и Лекс увидел её глаза. Большие, серые, с выражением, какого он не ожидал встретить у рабыни. В них не было страха. Была ненависть. Глубокая, холодная, жгучая ненависть, которую она даже не пыталась скрыть. А ещё — боль утраты, застывшая где‑то в глубине. Такая боль, которую Лекс узнал сразу — она была зеркальным отражением его собственной.

Их взгляды встретились на секунду. Она чуть заметно прищурилась, будто оценивая его, и снова опустила голову. В этом коротком взгляде было что‑то, отчего у Лекса кольнуло в висках. Головная боль, мучившая его с момента пробуждения, на миг отступила, сменившись лёгким покалыванием в кончиках пальцев. А потом вернулась с новой силой.

Она поправила волосы — жест, выдающий привычку к чистоте, — и рукав сполз, открыв на запястье тонкие серебристые линии. Узоры вились по коже, складываясь в замысловатый орнамент, похожий на ветви дерева или бегущего волка. Лекс не знал, что это — родовые метки дома Белого Волка, зашифрованная история королевского рода Ингрии. Но он почувствовал, что это важно.

В этот момент к их помосту подошла группа дворфов. Один из них, самый коренастый, с рыжей бородой, заплетённой в косички, и с массивным молотом за поясом, вдруг остановился прямо напротив Лекса.

— Этот. — Дворф ткнул пальцем. — Повернись.

Лекс повернулся, стараясь не поднимать глаз.

— Руки покажи.

Лекс протянул руки в кандалах. Дворф взял его кисти своими короткими, но сильными пальцами, повертел, ощупал ладони, надавил на суставы. В его взгляде мелькнуло что‑то похожее на удивление.

— Странные руки, — пробормотал дворф. — Мозолей почти нет, но пальцы гибкие. Не работник, не воин. Кто ты?

Лекс промолчал, вспомнив наказ Корнея.

— Язык проглотил? Говори, когда спрашивают.

— Языка не лишился, — ответил Лекс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто не знаю, что говорить. Я инженер. Механик. Починить что‑нибудь могу.

Дворф удивлённо поднял бровь. Его спутники заулыбались, переглядываясь.

— Инженер? Механик? Среди людей? — Дворф хмыкнул. — Врёшь, поди. Люди не умеют с механизмами работать. Это наша, дворфовская стезя.

— Моего ума хватило, чтобы понять, как работают ваши механизмы, — ответил Лекс и тут же прикусил язык.

Но дворф не рассердился. Наоборот, он смотрел на Лекса с новым интересом. В его глазах читалось что‑то странное — может быть, воспоминание о былых временах, когда дворфы сами искали новые знания, не полагаясь только на магию.

— Наглый, — сказал дворф. — Или глупый. Или действительно что‑то умеешь. Ладно, проверим. — Он повернулся к сопровождающему эльфу. — Сколько за этого?

— Сто монет, господин Кор-Дум, — мгновенно отозвался эльф-продавец.

— Сто? — Дворф фыркнул. — За пустышку? Нулевой фон, никаких навыков, наглый сверх меры. Тридцать.

— Господин, это же молодой, крепкий, — залебезил продавец. — Восемьдесят.

— Сорок, и ни монетой больше.

— Пятьдесят, и я добавлю вон ту девку. — Продавец кивнул на ту самую девушку с пепельными волосами. — Тощая, конечно, но молодая. На племя сгодится. Видите, какие тонкие черты? Может, даже благородных кровей, кто знает.

Дворф посмотрел на девушку. Та стояла, опустив голову, но даже сквозь грязь и лохмотья было видно, что черты лица у неё тонкие, не крестьянские. Она инстинктивным движением поправила волосы. Рукав сполз, и на мгновение Лекс снова увидел узоры. Девушка тут же одёрнула руку, но Кор-Дум, кажется, ничего не заметил. Заметил ли? В его взгляде мелькнуло что‑то, но он промолчал.

— Ладно. — Кор-Дум кивнул. — Пятьдесят за обоих. Но если твои люди, парень, окажутся никчёмными — я вернусь и потребую компенсацию.

К Лексу подскочил охранник, отстегнул кандалы — первые секунды Лекс чувствовал невероятную лёгкость в руках — и поставил рядом с дворфом. Девушку тоже вывели из строя и поставили по другую сторону от Кор-Дума. Она мельком взглянула на Лекса — в её глазах был не страх, а любопытство и, кажется, благодарность.

Корней остался на помосте. Лекс поймал его взгляд. Старик чуть заметно кивнул ему — мол, держись, парень, — и отвернулся, снова став частью безликой массы рабов. Лекс хотел крикнуть, спросить, увидятся ли они, но слова застряли в горле. Он только смотрел, как Корней растворяется в толпе, и в груди разрасталась пустота.

Дворф, не говоря больше ни слова, развернулся и пошёл прочь с рынка. Лекс с девушкой потянулись за ним.

Выходя, Лекс обернулся. Корней уже исчез, но Лекс поймал себя на мысли, что этот старик — первое живое существо в этом мире, которое отнеслось к нему по-человечески. Он дал ему не просто информацию — он дал ему надежду. И теперь эта надежда уходила вместе с ним.

— Не оборачивайся, — тихо, но отчётливо сказала девушка. — Прошлое кончилось. Смотри в будущее. В Ингрии говорят: кто оглядывается, тот спотыкается.

Лекс посмотрел на неё. Она шла, глядя прямо перед собой, и во всей её фигуре чувствовалась такая внутренняя сила, что он невольно подобрался. Цепи на её руках позвякивали в такт шагам, но она держалась так, будто это просто украшение, а не оковы.

— Меня Лекс зовут, — сказал он тихо.

— Айрин, — ответила она так же тихо. — Помолчи пока. Здесь уши везде.

Они вышли с рынка и двинулись по улицам Стального Шпиля. Город жил своей жизнью, равнодушный к двум рабам, бредущим за новым хозяином. Мимо проплывали богатые экипажи, сновали эльфы в дорогих одеждах, где‑то играла музыка, пахло жареным мясом и цветами. А они шли по краю тротуара, стараясь не мешать свободным гражданам, стараясь быть невидимыми.

Лекс не знал тогда, что эта девушка станет для него всем. Что её глаза будут светом в самые тёмные времена, а её вера в него — якорем, удерживающим от падения в бездну отчаяния. Но в тот момент, шагая по мостовой чужого города, он почувствовал странный укол в висках — лёгкий, почти незаметный. Будто что‑то отозвалось внутри на её присутствие.

Он списал это на усталость.

Но когда они прошли ещё несколько шагов, Айрин вдруг чуть повернула голову в его сторону и едва заметно улыбнулась — уголками губ, словно тоже что‑то почувствовала. Тепло разлилось в груди. Будто в промёрзшей комнате вдруг зажгли свечу.

Тогда Лекс просто шёл и пытался запомнить дорогу.

Впереди была неизвестность.

Но впервые за всё время, проведённое в этом мире, он почувствовал, что не один.