Раб с Земли

Глава 7 Спор у костра

Месяц Менельмос, 2000 г. Э.С.

Они развели костёр в небольшом овражке, скрытом от посторонних глаз густым кустарником. Языки пламени жадно лизали сухие сучья, отбрасывая пляшущие тени на склоны. Тепло разливалось по уставшим телам, выгоняя из костей ночную сырость.

Зураб сидел, привалившись к камню, и молча смотрел на огонь. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами и шрамами, в свете костра казалось вырезанным из старого дуба — твёрдым, неподатливым, но с такой тоской в глазах, что у Лекса сжималось сердце. Он знал этот взгляд. Так смотрят люди, потерявшие всё.

Айрин придвинулась ближе к Лексу, положила голову ему на плечо. Она дрожала — то ли от холода, то ли от пережитого ужаса последних дней.

— Я рада, что ты тогда заступился, — тихо сказала она. — На рынке. В бараке.

— Я тоже рад, — ответил он, обнимая её.

— Если бы не ты, я бы, наверное, не выжила. Не физически — душой. Ты дал мне надежду.

Лекс поцеловал её в макушку.

— Ты сильная. Ты бы и без меня справилась.

— Нет. — Она покачала головой. — Я была как лёд. А ты растопил.

Зураб отвернулся, делая вид, что рассматривает стены оврага. Грым, сидевший рядом с отцом, уткнулся в свой мешок, но Лекс заметил, что он украдкой смотрит на них и улыбается.

— Ладно, — крякнул Кор-Дум, нарушая тишину. — Давайте спать. Завтра рано вставать.

Но никто не спешил ложиться. Тишина располагала к разговорам. Грым вдруг поднял голову и посмотрел на Лекса.

— Лекс, а расскажи о своём мире. Там, откуда ты. Там правда нет магии?

Лекс задумался, собирая мысли воедино. Воспоминания о Земле казались такими далёкими, почти нереальными, словно сон, который начинаешь забывать после пробуждения.

— Правда. Там всё по‑другому. У нас есть машины, которые летают по небу быстрее любой птицы. Железные птицы, мы называем их самолётами. Они перевозят людей через океаны за несколько часов. Есть коробочки, в которых можно говорить с человеком за тысячи километров. Есть здания выше, чем Стальной Шпиль, — небоскрёбы, они уходят в облака. Но у нас нет эльфов, дворфов, драконидов. Только люди.

— И люди сами всем управляют? — изумился Грым. — Без магов, без Высших? Без царей?

— Ну… не совсем. У нас тоже есть войны, бедность, несправедливость. Люди убивают друг друга, иногда хуже зверей. Но нет рабства. По крайней мере, такого, как здесь. Человек не может быть вещью. Никто не имеет права владеть другим человеком.

— Сказка, — буркнул Зураб, но в голосе его не было насмешки, только горькая усталость человека, который видел слишком много, чтобы верить в чудеса. — А ты сам кем был? До того, как попал сюда?

— Инженером. Механиком. Чинил машины, придумывал новые. Жил обычной жизнью. Друзья, работа, редкие встречи с семьёй. — Лекс помолчал, чувствуя, как привычная боль сжимает сердце. — А потом лаборатория взорвалась, и я очнулся здесь.

— Семья? — переспросила Айрин, и в её голосе звучала такая нежность, что у Лекса перехватило дыхание. — У тебя есть семья?

— Была. Родители, сестра. Я не знаю, что с ними теперь. Для них я, наверное, погиб. Взрыв, поиски, неопознанное тело… Они, наверное, похоронили пустой гроб.

Она сжала его руку.

— Теперь мы твоя семья.

Лекс улыбнулся, но улыбка вышла грустной.

— Знаю. Спасибо. Вы — единственное, что у меня есть в этом мире.

— А ты, Грым? — спросил Зураб, переводя взгляд на молодого дворфа. — Твой дед, Бьорн Старый Молот, он правда был таким мудрым, как говорят? Я в Механосе слышал о нём легенды.

Грым оживился. Видно было, что он гордится дедом, и эта гордость — единственное, что осталось у него от счастливого детства, когда клан был силён, а отец не смотрел на мир с такой усталой обречённостью.

— Ещё каким! Он не только молотом махал, но и головой думал. Говорил: «Кузнец должен знать не только металл, но и людей. Иначе его клинок попадёт в плохие руки». Он много чего рассказывал. О старых временах, когда дворфы ещё не были на вторых ролях, когда наши кланы владели половиной гор. О том, как мы с эльфами бок о бок сражались против тварей из бездны, против того, что вылезало из глубин во времена Тьмы. — Грым вздохнул. — Жаль, я мало что запомнил. Мне тогда лет десять было. А ещё он говорил: «Свобода — это когда ты можешь выбрать, за что умереть». Я тогда не понимал, а теперь… теперь понимаю.

— Умный у тебя дед был, — усмехнулся Зураб.

— Был, — кивнул Грым. — Погиб в кузнице, когда кристалл взорвался. Но слова его я запомнил. И песни его помню. Он часто пел, когда работал.

Грым помолчал, собираясь с духом, потом откашлялся и запел. Голос у него был ломкий, мальчишеский, ещё не окрепший, но когда он пел, в нём появлялась удивительная сила — сила поколений, уходящая в глубину веков:

Иные скажут: «Это ложь,

Что дух живёт в кусках руды,

Что можно выковать нож,

Что крепче стали и надежд,

Из слёз подземных и воды».

Но тот, кто слышал в тишине,

Как стонет камень под горой,

Знать, побывал в той глубине,

Где спят кузнецы на холодном дне,

Накрывшись каменной плитой.

Они не ждут, что день придёт,

Они не верят в свет свечи.

Их горн огонь не прорвёт,

Их молот больше не куёт, —

Лишь ветер в шахтах стонет, хохоча.

Но если ты, спустившись в тьму,

Найдёшь прожилку синевы,

Знай: клан завет свой своему

Передаёт. И потому

Ты должен стать одним из них, увы.

Спустись туда, где мрак глубок,

Где даже эхо глохнет без следа.

Возьми в ладонь холодный ток

Жилы, что ищет твой курок,

И повтори обряд тогда.

Ты должен взять их тяжкий труд,

Вдохнуть в остывшую руду огонь,

Пока кузнецы из Глубин не придут

И в пламени горна не обретут

Тебя — как брата, как огонь.

Их молоты умолкли в тишине,

Их горны стынут сотни лет,

Но в каждом камне, в каждом сне,

В подземной глубине, на дне,

Их голос нам хранит завет.

Грым допел и замолчал, смущённо глядя в огонь. В тишине было слышно только потрескивание дров и далёкий вой ветра в горах.

— Это о ком? — тихо спросила Айрин, хотя уже догадывалась.

— О клане Глубинных Кузнецов, — ответил Кор-Дум, и в его голосе зазвучала гордость, смешанная с печалью. — Была такая легенда у нас, у дворфов. Клан, который ушёл искать новые жилы в Бездну, в самые глубокие шахты, откуда никто не возвращался. И сгинул там весь. Никто не вернулся. Никто не знает, что с ними случилось. Но говорят, если приложить ухо к камню в самых глубоких шахтах, в тех местах, где руда особенно богата, можно услышать, как стучат их молоты. Всё ещё стучат, через тысячи лет. Добывают руду там, где уже нет жизни.

— Жутковато, — поёжился Грым, хотя сам же и пел.

— Не жутковато, а свято, — поправил Кор-Дум. — Они отдали жизнь за свой клан. За своих. Это высшая честь для дворфа. Умереть не от старости в постели, а в шахте, с молотом в руках, добывая руду для своего народа.

— Высшая честь — это когда твоя смерть что‑то меняет, — вдруг жёстко сказал Зураб, и все обернулись к нему. Он смотрел в огонь, не мигая, и пламя отражалось в его глазах, делая их похожими на два тлеющих уголька. — А когда ты просто сгораешь на кристаллических полях, как скот, как дрова в печи, — это не честь, это бессмыслица. Это просто… удобрение. Грязь под ногами.

— Ты о чём? — насторожился Лекс, чувствуя, что разговор заходит в опасную область.

Зураб помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, и голос его звучал глухо, словно из глубокого колодца:

— Был в Ингрии герой… да что там герой — человек, раб, как мы все. Святославом звали. Лет триста назад это было, а может, больше. Эльфы тогда только начали выводить новые сорта кристаллов, требовалось много «удобрения», много жизней, чтобы кристаллы росли быстрее. Святослав поднял восстание. Собрал тысячи рабов, захватил оружие, несколько месяцев держал оборону в руинах Древних. Эльфы послали магов, целую армию, едва задавили. А когда взяли его, повели на казнь — хотели кристаллизовать заживо, чтобы другим неповадно было. Чтобы каждый, кто подумает о свободе, вспоминал его крики. И вот, когда его уже приковывали к кристаллу, когда иглы впились в его тело и начали высасывать жизнь, он проклял их. Громко, на всю площадь, так, что все слышали. Сказал: «Придёт тот, кто сломает ваши кристаллы, и вы будете пить слёзы своих детей, и не будет вам покоя ни в этом мире, ни в следующем». И умер. А кристаллы до сих пор целы. — Зураб сплюнул в огонь, и плевок зашипел на углях, испаряясь. — Так что сказки сказками, а толку чуть. Проклятия не работают. Месть не работает. Работает только сталь и сила. Только холодная ярость.

— Ты веришь в проклятия? — спросил Лекс, глядя на него в упор.

— Я верю, что за зло надо платить, — ответил Зураб, и в его голосе зазвенела сталь. — И что тот, кто мучает других, рано или поздно сам окажется в аду. Может, не в этом мире, так в следующем. А если следующего мира нет — тогда тем более надо брать всё здесь и сейчас.

— Что ты имеешь в виду? — тихо спросила Айрин, хотя, кажется, уже знала ответ.

Зураб вдруг усмехнулся, но усмешка вышла страшной — в ней не было веселья, только холодная решимость человека, которому уже нечего терять.

— А то и имею. Я с вами не потому, что верю в вашу свободу. Я с вами потому, что здесь и сейчас я могу убивать эльфов. И буду убивать, пока сам не сдохну. Пока каждого из них не прирежу, как они резали мою Любаву. Пока их слёзы не напьются моей ненавистью. Пока их кровь не оросит ту землю, где стояла моя деревня.

Повисла тяжёлая тишина. Айрин вздрогнула и отвернулась, пряча лицо. Грым побледнел и вжал голову в плечи, словно пытаясь спрятаться от этих слов. Даже Кор-Дум, видавший виды старый воин, нахмурился и покачал головой.

— Зураб, — тихо сказал Лекс, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело, — я понимаю твою боль. Правда понимаю. У меня тоже есть счёт к этому миру, тоже есть те, кого я не смог спасти. Но если ты превратишься в такое же чудовище, как они, чем ты от них отличаться будешь? Они убивают без жалости, потому что считают нас скотом. Если ты будешь убивать без жалости, без разбора, если ненависть затмит тебе глаза — ты станешь таким же. И тогда их правда победит. Тогда они действительно сделают из нас зверей.

— Я не чудовище, — Зураб резко поднял голову, и в его глазах сверкнула такая лютая ненависть, что Лекс на мгновение отшатнулся. — Я мщу за свою семью. За дочку, Любаву, пяти лет всего, которую сожгли заживо в собственном доме, когда я был в городе, когда я не смог её защитить. За жену, Дарину, которая ждала второго, носила под сердцем Борислава, мальчика, которого я никогда не увижу. За отца, Ратибора, который пытался их защитить с одним топором против десятка эльфийских лучников. Если месть делает меня чудовищем — значит, буду чудовищем. Но своих не трону. Никогда. Никого из вас. А они — не свои. Они — звери в человеческом обличье. И я буду резать их, пока рука держит топор.

Лекс молчал. Что он мог ответить? У него самого на совести была смерть Ромки, и он прекрасно знал, как чувство вины может сжигать изнутри, как жажда искупления может затмить разум.

— Ладно, — сказал он наконец, чувствуя, что спорить бесполезно, что словами здесь не поможешь. — Давайте спать. Завтра тяжёлый день.

Они улеглись вокруг костра, прижавшись друг к другу для тепла. Но сон не шёл. Лекс лежал с открытыми глазами, слушая, как завывает ветер снаружи, как где‑то далеко ухает филин, и думал о том, что сказал Зураб. О проклятиях, о мести, о том, где проходит грань между правосудием и жестокостью, между защитой и убийством.

Айрин рядом с ним тоже не спала. Он чувствовал её напряжение, слышал её прерывистое дыхание.

— Лекс, — прошептала она едва слышно, так тихо, что только он мог расслышать, — а ты правда думаешь, что мы сможем? Что у нас получится? Что мы не станем такими, как они?

— Не знаю, — честно ответил он, глядя в чёрное небо, где сквозь тучи проглядывали редкие звёзды. — Но если не попытаемся, то зачем всё это было? Зачем мы выжили, зачем бежали, зачем прошли через всё это?

— В Ингрии говорят: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». — Она помолчала, и в этом молчании была такая глубина, что у Лекса сжалось сердце. — Я раньше не понимала этих слов. Думала, это просто красивая фраза, которую говорят на праздниках. А теперь… теперь я готова умереть стоя. Ради них. Ради тех, кто не смог, кто остался на полях, кто сгорел в своих домах. Ради моей матери, которая прикрывала моё отступление.

— Ты не умрёшь, — твёрдо сказал Лекс. — Я не дам. Мы все не умрём. Мы дойдём. Мы найдём это убежище, мы выживем, а потом… потом мы вернёмся.

Она улыбнулась в темноте, и он почувствовал эту улыбку — кожей, сердцем, каждой клеткой своего измученного тела.

— Знаю. Потому я с тобой.

И вдруг он почувствовал чужой взгляд.

Лекс медленно повернул голову, стараясь не делать резких движений. Сердце забилось быстрее, рука сама собой легла на рукоять кинжала, лежащего рядом.

В двух шагах от костра, на камне, поросшем мхом, сидело существо.

Оно было похоже на человека — отдалённо, как статуя может быть похожа на живого. Высокое, стройное, с кожей, отливающей зеленью молодой листвы, с длинными волосами, переплетёнными с живыми ветвями и светящимися лишайниками. Одежда его была соткана из паутины и лепестков, а глаза — огромные, без зрачков, светились мягким, тёплым светом.

Лекс замер, боясь спугнуть. И вдруг в голове всплыло слово — Сильван. Оно пришло из тех обрывков знаний, что Архитектор загрузил ему в прошлый раз, когда он коснулся кристалла. Хранители леса, помощники Древних, живущие в глубине чащ.

Существо смотрело на него не мигая, и в этом взгляде читалось что‑то странное — словно оно изучало его, оценивало, решало, друг перед ним или враг.

А потом сильван поднял руку — длинные тонкие пальцы с ногтями, похожими на молодые побеги, — и в воздухе возникло видение. Картина, сотканная из света и теней, дрожащая, как мираж.

Лекс увидел лес. Огромный, древний, полный жизни. И в этот лес пришли они — стройные фигуры с факелами, прекрасные и безжалостные, эльфы. Они поджигали деревья методично, не спеша, с каким‑то мрачным торжеством. Огонь пожирал вековые стволы, звери бежали в ужасе, птицы падали с неба.

А потом картина сменилась: он увидел себя и своих спутников, стоящих на скале, а за ними — армию людей с факелами, идущую на эльфов. Те же факелы, те же горящие деревья, те же мёртвые звери, только лица другие.

Видение длилось несколько секунд и погасло, оставив после себя только горький привкус пепла во рту и странную пустоту в груди.

Сильван шагнул ближе — бесшумно, словно ступая не по камням, а по облакам. Протянул руку, и на его ладони лежал пучок светящегося мха. Мох пульсировал ровным зелёным светом, тёплым и манящим, и от него исходило лёгкое покалывание.

Лекс взял мох, чувствуя, как тот отзывается на его прикосновение, словно живой организм. Поднял глаза, чтобы поблагодарить, но существа уже не было. Только ветви кустарника колыхнулись, пропуская его, и тихий шёпот затих в глубине леса — шёпот, в котором угадывались слова на незнакомом языке, но смысл доходил до сердца, минуя разум: «Выбирайте мудро. Будущее в ваших руках. Не дайте огню сжечь то, что ещё можно спасти».

— Что это было? — прошептал Грым. Оказывается, он не спал и всё видел. Глаза его были расширены от ужаса и восхищения.

— Сильван, — ответил Лекс, разглядывая мох, чувствуя его тепло на ладони. — Хранитель леса. Древняя раса, живёт в глубине чащ. Говорят, они помнят ещё Древних.

— И что ему от нас надо? — Зураб тоже проснулся и теперь сидел, сжимая топор, готовый к бою, хотя в его глазах тоже читалось изумление.

— Предупредить, — тихо сказала Айрин, и голос её дрожал, но не от страха — от благоговения. — И дать знак. В ингрийских легендах говорится, что сильваны так отмечают тех, кто им не враг. Дарят светящийся мох — он помогает в лесу, лечит раны и отгоняет злых духов. Мох Кроны, мы его называли. Считалось, что если сильван дал тебе мох, ты можешь пройти через любой лес невредимым.

— Духов? — фыркнул Зураб, но без обычной злости, скорее растерянно. — Ладно, посмотрим. Может, и пригодится. Только от эльфийских стрел он вряд ли спасёт.

— Он показал мне будущее, — Лекс всё ещё смотрел на то место, где исчез сильван. — Лес в огне. И мы… мы тоже с факелами.

— Значит, надо сделать так, чтобы этого будущего не случилось, — твёрдо сказала Айрин. — Чтобы мы не стали такими, как они. Чтобы наш огонь жёг только цепи, а не леса.

— Легко сказать, — усмехнулся Зураб, но усмешка вышла горькой. — Когда они жгут твоих детей, когда сжигают твой дом, хочется жечь в ответ. Хочется спалить весь их мир дотла.

— Знаю, — ответила она. — Но если мы сожжём их лес, если мы убьём их детей, чем мы будем лучше? Тогда они правы — мы действительно скот, только озверевший.

Никто не ответил. Каждый думал о своём. Лекс спрятал мох в карман, поближе к сердцу, и закрыл глаза.

До рассвета оставалось несколько часов, и надо было поспать. Но перед глазами всё стояла та картина — лес в огне, армия людей, идущая на эльфов, и тихий шёпот сильвана, затихающий в ночи.

Где‑то в глубине леса заухал филин, и эхо прокатилось по горам, отражаясь от скал. Ночь брала своё, укрывая беглецов своим пологом, даря им последние часы отдыха перед долгим и опасным путём.

Но утро обещало быть тревожным.

Конец Акта I