Раб с Земли

Глава 2 Рынок плоти

Месяц Аэрилон, 2000 г. Э.С.

Утро в мастерской Кор-Дума началось с грохота.

Лекс открыл глаза и несколько секунд бессмысленно пялился в дощатый потолок, пытаясь понять, где находится и откуда взялся этот запах — не привычная лабораторная стерильность, а прелая солома, немытые тела и кислая гниль, въевшаяся в каждую доску. Тело ломило после первой ночи на тюфяке, набитом соломой. Каждый мускул ныл, словно он накануне разгружал вагоны. Впрочем, учитывая, что он пережил за последние дни, это было неудивительно.

Затем вернулись воспоминания. Вместе с ними пришло тошнотворное осознание: вчерашний день не приснился. Он действительно в другом мире. Он действительно раб. И его только что купил угрюмый дворф с рыжей бородой за пятьдесят монет — в придачу с тощей девушкой, которая, судя по грохоту за стеной, сейчас отчаянно сражалась с местной кухонной утварью.

Новый грохот прозвучал с таким остервенением, будто кто‑то решил разобрать печь по кирпичикам. Затем послышался сдавленный женский вскрик и сочный удар — что‑то упало и разбилось. Судя по звуку, глиняное.

Лекс вздохнул и сел на жёсткой лежанке. Тело ломило, но в целом чувствовал он себя сносно — если не считать противного звона в ушах и лёгкого головокружения, которое не проходило с самого пробуждения в фургоне. Взгляд упал на тонкую металлическую цепочку на шее — местный аналог рабьего жетона. Кор-Дум приказал надеть её перед тем, как запереть здесь на ночь. «Чтобы знали, чей ты», — буркнул он тогда. Металл холодил кожу, но Лекс уже начинал к этому привыкать. Иногда ему казалось, что цепочка пульсирует в такт его мыслям, но он списывал это на усталость. Может быть, это был артефакт Древних, случайно оказавшийся на нём после взрыва? Или, может, именно из‑за него он выжил?

Из кухни донёсся очередной грохот, и он, мысленно готовясь к худшему, натянул видавшую виды рубаху и поплёлся на звук. Вчера, когда их вели с рынка, он мельком видел эту девушку — Айрин. Она держалась удивительно прямо: не как рабыня, а как человек, привыкший повелевать. Но сейчас, судя по звукам, её королевские замашки дали сбой.

Кухня оказалась небольшой каморкой, прилепившейся к основному цеху. В центре стояла массивная печь, работающая на тех же кристаллах, что и механизмы в мастерской, — только здесь они грели, а не крутили шестерни. Кристаллы в основании печи мерцали неровным багровым светом, издавая тихое гудение. У печи, с дымящейся сковородой в руках, застыла Айрин. Её пепельно-русы волосы, которые она вчера отмыла от дорожной грязи, растрепались и прилипли к вспотевшему лбу. Глаза, широко распахнутые, отражали самую настоящую панику. На полу валялись осколки глиняного горшка, и какая‑то бурая жижа растекалась по камням.

— Что случилось? — спросил Лекс, переступая порог.

Айрин вздрогнула, обернулась, и в её взгляде мелькнуло что‑то среднее между отчаянием и вызовом. Она явно ожидала насмешки.

— Я… я не умею готовить, — выдохнула она; в голосе прозвучало такое отчаяние, будто она признавалась в смертном грехе. — У нас дома этим занимались слуги. Я даже на кухню никогда не заходила — мать считала это ниже моего достоинства. А здесь… здесь всё не так. Это не огонь, а магия какая‑то. — Она ткнула пальцем в печь, которая гудела и мерцала. — Я пыталась убавить жар, а она только сильнее разгорелась. А этот горшок… он просто взорвался!

Она закусила губу так, что на ней выступила кровь, и отвернулась к стене, чтобы Лекс не видел её лица. Он заметил, как дрожат её плечи.

— В Ингрии девочек учили этикету, языкам, игре на арфе, но только не готовке, — добавила она тихо, будто оправдываясь. — Мать говорила: «Для этого есть слуги, твоё дело — править». Теперь эти слова звучат насмешкой.

Лекс взглянул на сковороду. Там что‑то шипело и дымилось, издавая запах, отдалённо напоминающий горелые тряпки с отчётливыми нотками жжёной резины. Кристаллы в основании печи мерцали неровно — судя по всему, Айрин умудрилась выкрутить мощность на максимум.

— Дай сюда. — Он взял у неё сковороду, выключил печь и выбросил то, что осталось от еды, в ведро. — Ты что, правда никогда не готовила? Совсем?

Айрин покачала головой. В её глазах блестели слёзы, но она сдерживала их с отчаянным упорством. Вчера на рынке, когда её пинали и оскорбляли, она держалась с ледяным спокойствием. А тут, перед сковородой с пригоревшей кашей, едва не плакала. Лекс вдруг остро осознал, насколько она молода. Ей, наверное, лет восемнадцать, не больше. И она потеряла всё.

— В Ингрии… там был другой мир, — тихо сказала она, и в голосе проскользнула тень давней, ещё не затянувшейся потери. — У нас были слуги, повара, садовники. Я училась этикету, языкам, истории. Готовить должны были другие.

— В Ингрии? — переспросил Лекс, смутно припоминая, что Корней в фургоне упоминал северные земли, где люди когда‑то жили свободно.

Она вздрогнула, словно проговорилась, и спрятала руки за спину — тот самый жест, который он приметил ещё вчера. Но он успел заметить на её запястьях замысловатые узоры, уходящие под рукава. Тонкие, изящные линии складывались в причудливый орнамент, похожий на ветви дерева или бегущего волка. Это были родовые метки дома Белого Волка — зашифрованная история королевского рода Ингрии. Лекс, конечно, этого не знал, но почувствовал, что за этим кроется что‑то важное.

— Неважно, — быстро сказала она. — Просто название. Забудь.

Лекс не стал давить. У каждого свои секреты. В конце концов, он сам здесь — ходячая тайна. Рассказывать ей о Земле, о взрыве, о Ромке? Сейчас не время.

— Ладно. — Он оглядел кухню. — Давай лучше придумаем, чем кормить нашего хозяина, пока он не проснулся и не устроил нам разнос.

В кладовой нашлись какие‑то крупы, похожие на гречку, но с фиолетовым оттенком, кусок вяленого мяса и овощи, отдалённо напоминающие репу и морковь, только синеватого цвета. Лекс быстро соорудил подобие каши с мясом — благо готовить на Земле умел, и неплохо. В студенческие годы, когда деньги были в обрез, он частенько стоял у плиты, экспериментируя с дешёвыми продуктами. Ромка тогда ещё смеялся, что из него вышел бы отличный повар.

При воспоминании о друге сердце кольнуло, но Лекс отогнал боль. Не время.

Айрин стояла рядом, заворожённо следя за каждым его движением. Она смотрела, как он ловко режет овощи, как регулирует жар кристаллов, как пробует варево на вкус.

— Где ты этому научился? — спросила она тихо.

— Там, откуда я родом, это умеют все, — ответил он, помешивая кашу. — Ну, или почти все. Те, кто хочет выжить.

— Ты не отсюда, да? — вдруг спросила она, поднимая на него глаза. — Я вчера слышала, как ты говорил с дворфом. Ты сказал, что с другой стороны.

Лекс помолчал. Стоит ли доверять ей? Она казалась искренней, но он слишком хорошо знал, как обманчива бывает внешность. Ромка тоже казался ему надёжным другом, а Лекс подвёл его. Подвёл своей самоуверенностью.

— Потом расскажу, — ушёл он от ответа. — Если доживём. Сначала надо выжить, а там видно будет.

Она кивнула, принимая его осторожность. В её глазах мелькнуло понимание — она тоже знала, что такое недоверие.

Каша получилась съедобной. Лекс разложил её по трём мискам. В этот момент в дверях кухни мелькнула тень — молодой дворф, которого он вчера не рассмотрел как следует, зыркнул на них исподлобья и тут же исчез. Айрин поёжилась.

— Не обращай внимания, — сказал Лекс. — Он просто не привык к новым лицам.

В кухню ввалился Кор-Дум. Дворф был не в духе. Глаза опухшие, борода взлохмачена, на щеке — след от подушки в виде железной пластины, которой у него была набита эта самая подушка. Он зевнул, едва не вывихнув челюсть, и рухнул на табурет.

— Жрать давай, — буркнул он, потирая заспанное лицо.

Лекс поставил перед ним миску. Кор-Дум ткнул в кашу пальцем, попробовал, потрогал, потом сунул нос поближе, принюхиваясь с подозрением.

— Кто стряпал? — спросил он, глядя на Лекса.

— Я, — ответил тот спокойно.

Дворф перевёл взгляд на него. В глазах мелькнуло что‑то похожее на удивление. На мгновение в них мелькнула тень — может быть, воспоминание о бывшей жене, которая тоже когда‑то стояла у плиты, но он отогнал эту мысль.

— Ты? Люди-мужики не готовят. Это бабское дело. У нас в кланах даже прикоснуться к поварёшке — позор на весь род.

— У нас готовят все, кто хочет есть, — пожал плечами Лекс. — Невкусно?

Кор-Дум зачерпнул ложку, отправил в рот, пожевал. На его лице отразилась сложная гамма чувств — от подозрения до лёгкого удовлетворения.

— Нормально, — признал он. — Даже лучше, чем у моего прошлого повара, который сгорел на кристаллах неделю назад. Будешь готовить заодно. Когда в мастерской работы нет.

Лекс кивнул. Айрин заметно расслабилась.

Они позавтракали в молчании. Кор-Дум быстро умял свою порцию, вытер бороду рукавом и уставился на Лекса тяжёлым взглядом.

— Сегодня поедешь со мной, — сказал он. — На Кристаллические поля. Посмотришь, что там и как. Будешь работать там, пока не докажешь, что в мастерской от тебя больше пользы.

— А она? — Лекс кивнул на Айрин.

— Она останется здесь. Будет прибираться и учиться готовить по‑нормальному. Если сбежит — поймают и накажут. И ты заодно. Ты теперь за неё в ответе, парень. Вместе купили — вместе отвечаете.

Угроза прозвучала буднично, почти добродушно, но Лекс понял: это не пустые слова. Он посмотрел на Айрин. Она смотрела на него с тем же выражением — смесь благодарности и тревоги.

— Не сбегу, — сказал он. — И она не сбежит.

— Посмотрим, — хмыкнул Кор-Дум и вышел из кухни, на ходу отдавая распоряжения подмастерьям.

Лекс быстро доел свою кашу.

— Спасибо, — тихо сказала Айрин, когда они остались одни. — За то, что прикрыл.

— Не за что, — ответил он, поднимаясь. — Держись тут. Если что — зови Грыма, его сына. Он вроде нормальный, хоть и хмурый.

— А ты… ты вернёшься?

Лекс посмотрел на неё. В её серых глазах стоял такой неподдельный страх, что у него сжалось сердце. Она боялась не за себя — она боялась остаться одна. Лекс слишком хорошо знал это чувство. После гибели Ромки он тоже боялся одиночества, но выбрал его сам, потому что не мог смотреть в глаза людям.

— Вернусь, — пообещал он, хотя сам не был до конца уверен. — Обязательно вернусь. Держись.

Она кивнула, и он вышел вслед за дворфом.

Через час они уже тряслись в повозке, которую тащила помесь лошади с ящером — длинная чешуйчатая шея, мощные копыта и совершенно нелепая грива, торчащая во все стороны. Существо фыркало и время от времени выпускало из ноздрей струйки пара.

Кор-Дум правил молча, изредка понукая эту тварь гортанными звуками, больше похожими на ругательства. Лекс не мешал, жадно впитывая окружающий мир.

Стальной Шпиль просыпался.

Они ехали по широкому проспекту, застроенному зданиями, которые, казалось, росли прямо из земли. Некоторые были каменными, грубыми, с маленькими окошками — явно старые постройки, может быть, ещё времён Древних. Но между ними то и дело встречались сооружения из стекла и металла, пронизанные голубоватым свечением. По стенам таких зданий бегали огоньки — то ли украшение, то ли сигнализация.

Над головой проплывали мосты. Теперь, вблизи, Лекс разглядел их лучше — они были не просто каменными: по краям бежали голубоватые огоньки, а поверхность казалась гладкой, почти стеклянной. И никаких опор.

— Как это работает? — не удержался он.

Кор-Дум покосился на него с подозрением, но, видимо, решил, что вопрос не представляет угрозы.

— Магия, — буркнул дворф. — Лей-линии. Их активируют раз в год магистры, и они держатся, пока кристаллы питают.

— А что такое лей-линии?

— Потоки эфира под землёй. Как реки, только невидимые. На них всё держится — и мосты, и защита города, и магия магов. Ты что, с луны свалился?

— Примерно, — усмехнулся Лекс. — Можно и так сказать.

Кор-Дум хмыкнул, но расспрашивать не стал.

Лекс оглядывался по сторонам, пытаясь впитать как можно больше информации. Лей-линии — похоже на геомагнитные поля. Эфир — как электричество, только с другими свойствами. Маги — операторы, умеющие им управлять. Мир подчинялся каким‑то законам, просто эти законы были сложнее привычной ему физики.

Мысли инженера потекли в привычном русле, но Кор-Дум прервал их, свернув в узкий переулок.

И мир изменился.

Если главный проспект поражал величием и чистотой, то здесь, в двух шагах от него, начинались трущобы. Узкая улочка, заваленная мусором, по краям — облезлые стены, покосившиеся двери, разбитые окна, заколоченные досками. Воняло здесь так, что глаза слезились, а желудок совершал очередную попытку бунта — потом, мочой, немытыми телами и ещё чем‑то кисло-сладким, что Лекс уже начинал узнавать: запах безнадёжности.

— Людские кварталы, — коротко пояснил Кор-Дум. — Тут они живут. Те, кому повезло не быть рабами. Или не повезло — как посмотреть.

Лекс присмотрелся. В подворотнях копошились фигуры — грязные, оборванные, с пустыми глазами. Дети с лицами стариков. Женщины, закутанные в тряпьё, с младенцами на руках — младенцы не плакали, только смотрели мутными зрачками. Мужчины сидели прямо на земле, с бутылками в руках.

Свободные люди. Не рабы. И выглядели они хуже любого раба, которого Лекс видела на рынке. Он сжал край повозки так, что побелели костяшки. Он хотел отвернуться, но не мог — глаза сами впивались в этих живых скелетов. В горле застрял ком, который не получалось сглотнуть.

— Им же никто не помогает? — спросил он. — Благотворительность, приюты? Боги? Кто‑нибудь?

Кор-Дум посмотрел на него как на идиота.

— Помогают? Кому? Людям? Зачем? — Он сплюнул на мостовую. — Они размножаются, как крысы, и так же дохнут. Если кому‑то из них повезёт — попадёт в рабство к хорошему хозяину. Будет сыт, одет, под крышей. А эти… эти просто не смогли. Слабые. Пустое место. Высшие расы не обязаны заботиться о слабых. Некоторым из них повезло меньше — они даже не знают, что их предки были королями в павших королевствах.

К горлу подступила горечь. Лекс смотрел на этих людей — свободных, но выглядящих хуже любого раба, — и чувствовал, как в груди закипает что‑то тяжёлое, обжигающее. На Земле он видел бедность, но здесь бедность была не просто отсутствием денег — она была отсутствием надежды.

— А почему они не бунтуют? — спросил он тихо.

— Бунтуют, — равнодушно ответил дворф. — Иногда. Тогда приходят стражники и убивают всех. Проще убить, чем кормить. Высшим выгодно, чтобы люди дохли на улицах, чем бунтовали.

Лекс заткнулся. Но продолжал смотреть. И запоминать.

Повозка выбралась из трущоб и покатила по окраине города. Здесь здания стали ниже, реже, и вскоре они выехали в чисто поле.

И вот тут Лекс понял, что такое Кристаллические поля.

Представьте себе бескрайнее поле, уходящее к горизонту. Только вместо пшеницы или кукурузы на нём растут… кристаллы. Огромные гранёные монолиты, размером с человеческий рост, переливающиеся всеми цветами радуги. Они торчали из земли ровными рядами — идеальные шеренги там, где природа всегда терпит хаос. Но от этой геометрической правильности веяло чем‑то глубоко противоестественным, будто сама земля здесь была не матерью, а рабой, подчинившейся чужой воле.

Между ними ходили люди — сгорбленные, медленные, с какими‑то инструментами в руках. Они подходили к пульсирующим глыбам, прикасались к ним, и кристаллы начинали светиться ярче. В утреннем тумане это зрелище казалось почти потусторонним. Кристаллы не просто мерцали — они издавали тонкий, едва уловимый гул, от которого начинали ныть зубы. Или это кричали те, кто уже не мог кричать?

— Это… красиво, — выдохнул Лекс.

— Красиво, — согласился Кор-Дум. — И смертельно. Видишь тех, кто работает?

Лекс присмотрелся. Работники — а это были рабы, судя по лохмотьям и цепям на ногах — двигались странно. Медленно, как в замедленной съёмке. Некоторые останавливались, опирались на кристаллы и стояли так подолгу, словно в трансе. Другие падали и не вставали — их тут же оттаскивали в сторону. Неподалёку двое магов-пиромантов в эльфийских одеждах взмахами рук ускоряли рост ближайших кристаллов, и те набухали, пульсируя багровым светом.

Ветер донёс запах — сладковатый, приторный, тошнотворный. Лекс не сразу понял, что это. А потом увидел груду тел у края поля, которую двое рабов забрасывали землёй. Запах смерти. Теперь он знал, как он пахнет.

— Кристаллы питаются жизненной силой, — пояснил дворф. — Они растут, впитывая эманации всего живого. Люди подходят, касаются, камень вытягивает из них силу. Кто‑то может работать год, кто‑то — месяц. Самые слабые сгорают за неделю. Эльфы-пироманты помогают им расти быстрее.

— Сгорают? — переспросил Лекс, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Ну, не в прямом смысле. Просто… высыхают. Становятся как мумии. Потом их закапывают тут же, в поле. Тела удобряют землю для новых кристаллов. Замкнутый цикл.

Лекс смотрел на это поле. Во рту появился металлический привкус — привкус ненависти, которую он пока не мог себе позволить.

— Мне тоже здесь работать? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Пока да, — кивнул Кор-Дум. — Посмотрим, сколько проживёшь. Ты вроде крепкий, может, полгода протянешь. Если будешь хорошо работать и не дурить — переведу в мастерскую.

Он спрыгнул с повозки и поманил Лекса за собой.

Они подошли к краю поля. Рядом стояло несколько деревянных строений — бараки для рабов, навесы для инструментов и длинное здание, из трубы которого валил густой дым.

Кор-Дум окликнул кого‑то. Из‑за барака вышел надсмотрщик — здоровенный детина с дубиной в руках. Тоже человек — предатель из своих, переметнувшийся на сторону сильных. Лекс видел такие типажи и на Земле — надзиратели в тюрьмах, которые получали удовольствие от власти над слабыми.

— Новенький, — Кор-Дум ткнул пальцем в Лекса. — Определи в седьмой барак. Работать начнёт с завтрашнего утра. Если сбежит — ты ответишь. Головой.

Детина — его звали Хрыч, как Лекс потом узнал — окинул его оценивающим взглядом и криво усмехнулся, обнажив щербатые зубы.

— Доходяга. Много не наработает. Но кристаллам всё равно, они любых сосут. Месяц — и готово.

— Работай, Хрыч, — оборвал его Кор-Дум. — И без фокусов. Этот парень мне нужен живым подольше. Понял?

Надсмотрщик удивился — видимо, хозяева редко интересовались судьбой отдельных рабов, — но кивнул.

Дворф повернулся к Лексу.

— Завтра утром приеду, проверю. Не подведи.

И уехал, оставив его одного на краю поля смерти, рядом с надсмотрщиком-человеком, который смотрел на него как на кусок мяса.

— Пошли, — буркнул Хрыч. — Покажу, где жить будешь. И сразу запомни: если дёрнешься — шкуру спущу. Здесь я закон. Мой закон.

Барак номер семь оказался длинным сараем, грубо сколоченным из неструганых досок. Воняло здесь так, что глаза слезились — потом, мочой, немытыми телами и тем самым кисло-сладким запахом, которому Лекс тогда не знал названия. Теперь узнал — так пахнет смерть.

В бараке было человек пятьдесят. Они сидели на нарах, лежали, стояли у стен — и все как один смотрели на него. Глаза у них были… пустые. Совершенно пустые. Как у людей, которые уже смирились со своей участью и ждут только смерти. Ни гнева, ни надежды — только тупая, животная покорность.

— Свободное место вон там, — Хрыч махнул рукой в угол, где на нарах оставался небольшой промежуток. — Завтра подъём до рассвета. Работа до заката. Перерыв на обед — один раз. Если упадёшь — поднимут кнутом. Если не встанешь — закопают тут же. Вопросы?

— Сколько здесь работают? — спросил Лекс, стараясь запомнить каждую деталь.

Хрыч усмехнулся.

— По‑разному. Кто месяц, кто полгода. Один псих продержался почти два года. Но он теперь не человек — овощ. Лежит, пускает слюни, но живой. Хозяин держит его для интереса — смотрит, сколько можно выжать из человека. Типа эксперимента.

Лекс кивнул.

— Понял. Спасибо.

Хрыч удивился — видимо, благодарность от рабов была редкостью. Пожал плечами и ушёл.

Лекс прошёл в угол, куда ему указали, и сел на свободные нары. Доски были жёсткими, солома кололась и пахла плесенью, но после клетки в фургоне это казалось почти роскошью.

К нему подошёл мужик лет сорока, с обожжённым лицом — правая щека и шея были покрыты коркой запёкшейся крови и какой‑то сомнительной мази.

— Новенький? — спросил он, присаживаясь на край его нар.

— Новенький, — подтвердил Лекс.

— Меня Зураб зовут. Был кузнецом вольным в деревне под Стальным Шпилем, пока не попал в долги к эльфам. Теперь вот здесь, в гостях у Хрыча. А ты кто?

— Лекс. Инженер. Тоже вольным был.

Зураб хмыкнул, разглядывая его с новым интересом.

— Инженер? Это который механизмы чинит? Повезло тебе. Может, заметит хозяин и заберёт в мастерскую. Там жить можно.

— Заметил уже. Сказал, если хорошо работать буду — заберёт.

— Повезло, — повторил Зураб с ноткой зависти. — А пока работай осторожно. Кристаллы не любят, когда к ним с силой лезут. Они сами тянут. Чем больше отдаёшь — тем больше тянут. Надо научиться отдавать понемногу, не всю силу сразу. Тогда дольше проживёшь.

— А как это — отдавать? Как это работает?

Зураб пожал плечами.

— Сам поймёшь, когда первый раз кристалл тронешь. Это как… как будто из тебя кровь сосут. Только не кровь, а что‑то другое. Жизнь, говорят. Силу.

— А ты сам? — спросил Лекс. — Давно здесь?

— Два года. — Зураб махнул рукой. — Раньше в кузнице работал, вольным. Деревня наша за лесом стояла, Три Дубравы называлась. Хорошая была деревня… — голос его дрогнул. — Жена Дарина, дочка Любава… когда эльфы пришли, я в тот день в городе был, по делам. Вернулся — одни головешки.

Он запнулся, сглотнул.

— Дочку Любавой звали, пять лет всего. Я ей перед уходом деревянную куклу вырезал, зайчика. — Зураб машинально похлопал себя по груди, там, где под грязной рубахой угадывался небольшой твёрдый предмет. — Когда вернулся, нашёл эту куклу в золе… обгоревшую, но целую. До сих пор с собой ношу. На память. Дарина ждала второго, мальчика, хотели Бориславом назвать…

Он замолчал, уставившись в стену. Лекс не стал расспрашивать дальше. Он и так знал, что такое потеря. Ромка не был его сыном, но был другом, братом, и его смерть до сих пор жгла изнутри.

В бараке быстро стемнело. Люди ложились спать. Стоны, кашель, чей‑то бред — звуки умирающего лагеря.

Лёжа на нарах, Лекс вслушивался в эту симфонию страданий. Рядом кто‑то тихо заплакал — глухо, сдавленно, уткнувшись лицом в солому. Он повернул голову. На соседних нарах скорчился молодой парень, почти мальчишка.

— Эй, — шепнул Лекс. — Ты чего?

Тот поднял на него мокрые глаза.

— Боюсь, — выдохнул он. — Завтра опять на поле. Я уже неделю здесь, а сил почти нет. Мама говорила, что выживу… а я не выживу.

— Не говори так, — ответил Лекс. — Держись. Придумаем что‑нибудь.

— Что тут придумаешь? — горько усмехнулся он и отвернулся к стене.

Лекс вздохнул. Слова утешения здесь ничего не стоили. Нужны были дела.

Мысли снова вернулись к кристаллам, к законам физики, к цепочке на шее. Первый закон термодинамики — энергия не возникает из ниоткуда и не исчезает бесследно. Значит, кристаллы — накопители, они берут энергию из людей и, возможно, из земли, из эфира. Но какова природа этого «эфира»? Если он аналогичен электромагнитному полю, можно создать экран. Если это поток частиц — нужен отражатель.

Цепочка… если она металлическая, может работать как заземление. Часть энергии уходит в неё, рассеивается. Надо проверить. А если вбить в землю металлический штырь и соединить с цепочкой? Тогда кристалл замкнётся на землю, и большая часть энергии уйдёт в неё, минуя тело. Простейшая защита.

Заснул он под утро, сжимая в кулаке цепочку. Во сне ему снова явился тот эльф с рынка — высокий, с глазами цвета расплавленного золота. Он стоял над ним, и от него веяло холодом.

— Ты даже не представляешь, что в тебе просыпается, — сказал эльф, и голос его звучал в голове, не снаружи. — Я чувствую тебя, Лекс. Каждую твою вспышку, каждую искру. Ты светишься в эфире, как маяк. Таких, как ты, называют Наследниками. Древние оставили после себя ключи, и ты, кажется, нашёл один. Я ещё вернусь за тобой. Мы ещё встретимся.

Лекс попытался ответить, но язык не слушался.

Эльф протянул руку, и Лекс закричал.

Проснулся он от того, что Зураб тряс его за плечо. В бараке было уже светло, за стеной орал Хрыч.

— Ты чего кричал? — спросил Зураб, вглядываясь в его лицо. — Кошмары?

— Кошмары, — ответил Лекс, вытирая холодный пот со лба.

Металл цепочки обжигал ледяным прикосновением, и в этом холоде чудилось эхо того голоса.

Но он знал — это было не просто сном. Это было обещание.