С задержкой

35

— Так вот где вы живете...

Николя обернулся, переходя через ворота в направлении портового района Ван Гога. Элеонора стояла в нескольких метрах позади, ее лицо мягко освещали фонари на набережной Оланье.

— Что вы здесь делаете? Как вы узнали мой адрес?

— Я позвонил.

Я знаю, что вы ходили в UMD со своим командиром. Я также знаю, что Жан-Марк Курбье не дал вам ни малейшей информации, что неудивительно, поскольку он козел.

— В этом вопросе я с трудом могу с вами поспорить.

— Я расскажу вам об этом пациенте. Кстати, он был моим, пока Курбье не отнял его у меня.

Я не хотела делать это по телефону, и, если вы собирались вызвать меня, знайте, что я не собираюсь делать это в вашем офисе. Никто не должен узнать, что я была здесь. Однако мы можем встретиться в другом месте, в другой день, если вы хотите...

Она была одета как байкерша, вся в коже, в высоких сапогах. В световых годах от стерильной атмосферы больницы.

— Теперь, когда вы здесь, следуйте за мной.

Они шли в тишине вдоль освещенных барж, затем свернули на переход, и Николя открыл решетку. Элеонор была удивлена теплом, исходящим из этого, по меньшей мере, оригинального жилища. Пространство было гораздо больше, чем она могла себе представить, и было со вкусом обставлено. Множество зеленых растений придавали свежесть и женственность. На ковре на полу были сложены деревянные кубики. Должно быть, приятно жить так, на воде, у ворот столицы.

Когда из комнаты в конце коридора вышла молодая женщина лет двадцати, с макияжем и причесанная, с телефоном в руке, психиатр почувствовала себя неловко. Очевидно, удивление было взаимным. Николя положил ключи и повесил куртку на вешалку.

— Позвольте представить вам Келли, помощницу по хозяйству, которая присматривает за моим сыном, когда меня нет.

Я обещал вернуться к 22 часам, а сейчас уже... 22:01.

Элеонора улыбнулась ей в ответ.

— Я коллега... Николя.

Студентка широко улыбнулась и направилась к выходу.

— Добрый день, коллега... Я пошла, вернусь в три, но постараюсь не шуметь. Я дала Анджелу лекарство около восьми. Если он будет плакать, дайте еще, но не раньше полуночи. Сегодня ему было немного лучше, он меньше кашляет. Спокойной ночи вам обоим!

Она подмигнула Николя и исчезла, как вихрь. Элеонора посмотрела на кухонный стол, заваленный детскими принадлежностями.

— Сколько лет вашему ребенку?

— Анджелу завтра будет год. Устраивайтесь, я сейчас вернусь...

Он пошел в комнату малыша. Тем временем психиатр осторожно сняла с подоконника фотографию в рамке. Она сразу узнала лицо: Одра Спик... Беременная женщина в состоянии клинической смерти, о которой в прошлом году писали все СМИ. Настоящий медийный взрыв. Эта история возобновила дискуссии о конце жизни, лечении до последнего вздоха и эвтаназии.

Так это был он, анонимный полицейский, который прошел через этот ад... Еще один, кто тащил за собой тяжелый груз страданий. Она быстро вернула портрет на место, потрясенная, и села на диван, как раз когда он вернулся. Он предложил ей выпить, но у нее не было настроения. Он открыл пиво.

— Мне не следует здесь быть, — сказала она, — но мне нужно понять, что происходит, не меньше, чем вам. Так или иначе, я вовлечена во всю эту историю, и у меня больше нет рычагов воздействия, потому что я не имею доступа к пациенту. Так что у меня остались только вы, следователи. Может быть, я ошибаюсь, может быть, я в конце концов пожалею об этом, но мне кажется, что я могу вам доверять.

— Можете.

Она посмотрела ему в глаза и увидела в них искренность.

— Ни в коем случае моя личность не должна фигурировать в ваших документах, — добавила она. Я рискую не только своей должностью, но и серьезными проблемами с законом за то, что собираюсь вам рассказать. В UMD не шутят с профессиональной тайной.

— Рассчитывайте на меня. Мы умеем защищать свои источники, мы привыкли заниматься такими вещами. Мы найдем другой способ узнать то, что вы нам расскажете, без вашего участия. Только моя группа будет в курсе. Мой начальник, которого вы видели в суде, честный человек.

Элеонора кивнула.

— Хорошо. Мое другое условие — вы будете регулярно информировать меня о ходе расследования. Вы рискуете вместе со мной: если вы облажаетесь, если вы сдадите меня, я поступлю так же. Это сделка.

— Это много условий.

— Либо так, либо никак.

Николя сделал глоток пива. В глубине души он с первого взгляда понял, что она не из тех женщин, которые позволяют собой помыкать. Такой характер, без сомнения, необходим для работы в UMD.

— Я слушаю.

Элеонора глубоко вздохнула. Никогда бы не подумала, что когда-нибудь нарушу данную клятву.

— Его зовут Натанаэль Машефер. По нашим данным, ему 29 лет, он живет в Обервилье. Теперь вы: как был убит поддельный Дени Лиенар?

Он был копом, а она вела игру. Она была очень уверена в себе и значительно опережала их. Учитывая ту бомбу, которую она только что сбросила на него, у него не было особого выбора.

— Около пятидесяти ударов отверткой в живот, когда жертва, вероятно, спала.

Затем убийца насыпал ему в рот кристаллы соды, которые нашел в кладовке на первом этаже. Он сделал это с помощью воронки...

Элеонор не составило труда представить себе всю ужасающую сцену. - Преступление психопата, такого как Лансаль, — подумала она. На долю секунды она снова увидела, как разлетелись осколки головы Халлиса. Она достала блокнот и ручку.

— Вы вчера вечером в доме Дюньи установили связь между этой историей с отпечатками ног, — сказал Николя. Вы мне об этом расскажете?

— Вы ничего не упускаете, честное слово... Мой пациент прибыл в больницу с небольшим количеством крови на брюках и был одет в обувь, которая, по всей вероятности, не принадлежала ему. Его ноги были сильно повреждены. Думаю, мой мозг спонтанно установил связь с отпечатками на лестнице. А вы как дошли до UMD?

Николя рассказал ей о своих действиях. Она записывала все важные детали, не отрывая от него глаз. После всего, что они рассказали, ни у нее, ни у него не осталось ни малейшего сомнения в том, что Натанаэль Машефер был виновником преступления. Но убеждения — это одно, а доказательства — совсем другое. Элеонора погрузилась в свои мысли, когда Николя вернул ее к реальности:

— Вы сказали, что на его брюках была кровь. Мы не можем подойти к больному, но мы могли бы получить доступ к его личным вещам по судебному запросу. Нам нужно только...

— Не утруждайтесь. Все прошло через прачечную. Я проверила, крови нет.

Николя сжал челюсти.

— Понятно... Мобильный телефон?

— Нет.

— И как вы объясните, что он оказался у вас, дочери предполагаемой жертвы?

— Это один из самых тревожных моментов. Я не могу это объяснить. Я думаю, что это не может быть совпадением, но, с другой стороны, пациент шизофреник, он находится в состоянии психотического кризиса, он сбежал из дома, убежденный, что его преследуют черви. Он не мог...

Полицейский замер, прижав губы к горлышку бутылки.

— Подождите... Черви?

— Он думает, что черви прячутся в человеческих оболочках, в состоянии своего рода инкубации, чтобы заразить его. В тот знаменитый воскресный вечер он видел, как паразиты поднимаются из канализации его дома, так же ясно, как вы видели прохожих во время вашей симуляции. Он посчитал, что это нападение. Эта галлюцинация и положила начало его кровавой серии убийств.

Николя приложил руку ко лбу. У него закружилась голова.

— Вы мне не поверите, но при вскрытии судмедэксперт извлек из многократно проколотого тонкого кишечника нашей жертвы червя. Это был солитер длиной около полутора метров. И это не было галлюцинацией. Он был вполне реальным.

Они обменялись ошеломленными взглядами. Элеонора указала пальцем на пиво, которое он поставил на стол.

— Я все-таки выпью, в конце концов.

Когда Николя направился к холодильнику, она прокомментировала:

— Итак, если я правильно поняла, он на самом деле напал не на так называемого Дени Лиенара, а на червя, который был в нем.

Он бил, снова и снова, в область кишечника, где, по его мнению, гнездился паразит. А сода была нужна, чтобы уничтожить его окончательно. Боже мой, это... безумие! Откуда он мог знать? Откуда он мог знать, что в кишечнике моего ложного отца жил ленточный червь?

— В этом-то и вопрос, — ответил Николя, столь же потрясенный, как и она. В любом случае, версия о случайном выборе жертвы больше не выдерживает критики. Натанаэль Машефер действительно имел в виду Дени Лиенара. В его действиях было что-то преднамеренное, обдуманное. И именно это мы теперь и постараемся доказать.

Элеонора успокоила его жестом руки.

— Не торопитесь, ладно? Все гораздо сложнее. На самом деле, довольно часто поведение людей, находящихся в состоянии бреда, сопровождается совершением логичных поступков.

Психическое заболевание, лишающее некоторых людей способности различать добро и зло, не исключает того, что они заранее имели умысел на убийство...

Она сделала несколько глотков пива, которое он ей только что предложил.

— Понятие уголовной ответственности возникает только в момент совершения деяния, — продолжила она. В тот самый момент, когда он нанес удары отверткой. Когда он хотел уничтожить червя, осознавал ли он, что для достижения своей цели ему придется убить его носителя? Действовал ли он в соответствии с схемой самообороны, потому что считал, что его жизнь в опасности? В конечном итоге, одно предложение идеально описывает статус душевнобольных с момента принятия закона более 200 лет назад: наказание невозможно без свободы воли.

— Пощадите меня, пожалуйста, и скажите мне, мог ли он все это сыграть. Свое безумие. Свой бред с червями. Ваш коллега утверждает, что нет. Я хочу услышать вашу версию.

Элеонора колебалась, затем покачала головой.

— На этот раз я согласна с моим коллегой. Натанаэль Машефер демонстрирует все признаки человека, переживающего декомпенсацию параноидальной шизофрении.

— Когда вы говорите «декомпенсация»...

— Я говорю о психотическом кризе, фазе заболевания, когда человек не может отличить реальность от вымысла. Его реакция на лечение, бессвязная речь, наши наблюдения подтверждают этот диагноз... Все это невозможно сымитировать. Он глубоко болен, лейтенант, в этом нет никаких сомнений.

Она несколько секунд молча смотрела на свое пиво, затем погрузила глаза в глаза полицейского.

— Вам ничего не говорит имя Артур Фруско?

Николя удивленно поднял брови, удивленный резкой сменой темы.

— Фруско... Да, кажется. Это тот тип, который выжег мозг бедной женщине в районе Венсен, верно?

— Точно. Мне нужно все о нем. Кто он был, откуда, с кем общался.

Когда Николя собрался открыть рот, она подтолкнула к нему свой мобильный.

— В своем бреду Натанаэль Машефер упомянул некое существо, Капитана, по всей видимости, одного из голосов, преследующих его. И посмотрите, — добавила она, указывая на экран, — это картина, которую Артур Фруско написал во время пребывания в психушке.

Николя посмотрел на фотографию.

— «Женщина и Капитан. - Как вы это достали?

— Некоторое время назад у меня была возможность, — соврала она, — побывать в музее, где она выставлена, из личного интереса. И я установила связь, когда Машефер упомянул о Капитане. Затем я позвонила психиатру, который лечит Фруско, чтобы получить информацию.

С этими словами она взяла телефон из его рук и встала.

— Оба они совершили ужасное преступление. И оба упоминают этого знаменитого капитана. Я должна установить, есть ли связь между этими пациентами. Они знакомы? Могли ли они контактировать в прошлом? Фруско вырос недалеко от Ренна, а Машефер?

И последнее, но важное уточнение: у Артура Фруско не было психических заболеваний до совершения преступления. Три месяца назад он праздновал Пасху с родителями, и все было в порядке. Значит, он очень быстро скатился в пропасть.

— Понятно! Я свяжусь с вами, как только будет что-нибудь новое, — сказал он.

Он проводил ее до мостика, где они пожали друг другу руки. Он чувствовал, что она взволнована, охвачена каким-то сожалением.

— Поверьте, я знаю, что значит нарушить клятву или обещание, — успокоил он ее. — Но вы сделали это, потому что считали это правильным. Ваши откровения очень помогут нам установить правду.

Наконец она улыбнулась ему.

— Я всегда думала, что все копы — придурки, особенно вы, когда бросили меня в Дуньи тем вечером. Но, может быть, вы сможете заставить меня изменить свое мнение.

Она повернулась к нему спиной и ушла. Николя уловил, что смотрит ей вслед, пока она не исчезла в темноте причала.

Как последний проблеск света перед наступлением ночи. Двадцать минут спустя, когда он выключил ночник, его взгляд упал на портрет Одры. И он разрыдался, так, без предупреждения. Он был потерян. В голове и в сердце.