Сердце для чудовища

Глава 15. Точка невозврата

Я сделала шаг. Потом еще один. Мои ноги были ватными, непослушными, будто кто-то налил свинца в самые кости.

Расстояние между нами растворилось за один вздох. Я даже не успела моргнуть, как его ладонь обхватила мою шею — не грубо, но без права на отступление. Хватка была холодной и абсолютной. Он притянул меня, и я уперлась руками в кресло по обе стороны от его головы. Давление на горло усилилось ровно настолько, чтобы в горле запершило, а дыхание стало коротким, рваным.

— Последний шанс, — его голос был низким, бархатным, словно касался меня изнутри. — Ты будешь хорошей девочкой. Ты перестанешь разочаровывать меня. И выбрось из своей прелестной головки мысль, что у тебя есть билет на выход. Этот год… он мой. Я возьму всё, что причитается. До последней капли.

От его слов по спине пробежали ледяные мурашки, но странным образом внутри не поднялось ни капли протеста. Только тяжелая, почти апатичная покорность.

Хватка на шее ослабла, но его рука не ушла. Большой палец медленно, с невыносимой нежностью провел по моей нижней губе, заставив ее дрогнуть. Он надавил, приоткрыв мне рот.

— А теперь, — прошептал он, и в его темных глазах вспыхнуло пламя. — Сделай мне приятно.

Палец скользнул за линию губ, коснувшись языка. Привкус его кожи, едва уловимый аромат дорогого мыла и что-то неуловимо личное, характерное только для него.

Нет. Оттолкни. Укуси. Сделай что-нибудь.

Мой мозг кричал сиреной, но тело было парализовано древним, животным страхом — страхом навредить, спровоцировать, потерять последние жалкие крохи контроля над ситуацией. Я боялась.

Я облизнула его палец. Медленно, проводя кончиком языка вдоль сустава. А потом, наглухо отключив внутреннего цензора, сомкнула губы вокруг него, чувствуя, как под подушечкой бьется его пульс.

Тихий, шипящий звук вырвался из его груди. А внутри меня рухнула последняя стена. На ее обломках бушевал хаос: стыд, унижение, леденящий страх и… предательское, сладкое тепло, разливающееся внизу живота. Отвращения не было. Его отсутствие было страшнее любой угрозы.

Его пальцы обвили моё запястье — прохладные, уверенные. Он поднял мою руку, и я уже знала, куда она ляжет. Я инстинктивно попыталась отдернуть её, ощутив сквозь тонкую ткань его брюк жар и твёрдую, пульсирующую плоть. Ладонь будто обожгло. Внизу живота сжалось, напоминая о себе тупой, ноющей волной. Память, коварная и яркая, выбросила обрывок: его стон, мои пальцы, липкое тепло на коже… Приятное. Оно было приятным. И от этого воспоминания по телу разливался не страх, а предательское, смущающее тепло.

Он прижал мою ладонь плотнее, не оставляя места для воображения.

— Сожми, — прозвучало не как приказ, а как низкое, доверительное внушение.

Я будто вошла в гипнотический транс. В висках стучало, рубашка прилипла к спине и груди. Воздух в комнате стал вязким, тяжёлым, им было почти невозможно дышать. Каждый глоток требовал усилия.

— Достань его, — сказал он, и в этих словах не было нетерпения. Была только непоколебимая уверенность в том, что так и будет.

Волнение клубилось в груди тяжёлым туманом. Стыд — не перед ним, а перед самой собой — шептал что-то на задворках сознания. Но сквозь паутину страха и смущения пробивалось другое, куда более опасное чувство: острое, запретное любопытство. И отсутствие… отвращения. Именно это и сводило с ума.

Дрожащими пальцами я потянулась к пуговице. Металл был холодным под подушечками. Щелчок прозвучал невероятно громко в тишине комнаты. Медленно, будто разматывая бесконечную ленту, я отвела молнию вниз. Шипение застёжки было похоже на выдох.

Кайден слегка приподнял бёдра, помогая, и сбросил ткань брюк и боксеров ниже. И он… возник передо мной. Налитый кровью, совершенный и пугающий в своей мужской, почти первозданной силе. Я замерла, вновь, как в первый раз, поражённая и подавленная этим зрелищем.

Кожа, натянутая гладко и тонко, мерцала в полумраке комнаты, обнажая каждую выпуклую вену, каждый нерв. От него исходил жар, как от раскалённого камня, и едва уловимый, мускусный запах его кожи, смешанный с моим собственным страхом.

Я чувствовала, как горит моё лицо. Щёки, лоб, даже мочки ушей пылали стыдом и чем-то ещё, чему я отказывалась дать имя. Я видела мужской орган. Не на картинке, не мельком. Видела, и мир сузился до этой точки.

Его пальцы, прохладные, снова нашли мою кисть. Он положил мою ладонь ему на живот, чуть ниже пупка, и медленно, неотвратимо провёл ею вниз. Кожа его живота была твёрдой, гладкой. А потом мои пальцы коснулись того самого жара.

— Введи, — его голос был хриплым шёпотом, разрывающим тишину. — Помнишь?

Помнила ли я? Каждая клетка моего тела помнила.

Мои пальцы, будто отделившись от воли, сомкнулись вокруг него. Он был твёрдым, но живым, горячим, с едва ощутимой пульсацией под кожей.

Я начала двигать рукой. Медленно, неуверенно. И наблюдала, как меняется он.

Его глаза в мгновение потемнели, стали глубокими, как ночное море. Зрачки расширились, поглощая радужку. В их глубине метались искры — отблески настольной лампы, превращённые во что-то дикое, первобытное. Он закинул голову на подушку, обнажив напряжённую линию горла, где бился пульс. Из его груди вырвался сдавленный звук, не стон и не вздох — нечто среднее, от которого по моей спине пробежала целая серия мелких, предательских судорог.

Атмосфера накалилась до предела. Казалось, ещё мгновение — и воздух вспыхнет.

— Я хочу, чтобы ты облизала его.

Слова упали не как просьба, а как констатация факта. Как приговор. Они ударили меня током, пронзив всё тело от макушки до пят. Мой мозг, последний оплот сопротивления, закричал. Я понимала, чего он хочет. И сама эта мысль — отчётливая, визуальная — обожгла меня изнутри сильнее любого стыда.

Стыд был уже не важен. Важно было другое. Если я сделаю это сейчас, точки возврата не будет. Это будет ключ, который он повернёт, отпирающий всё. Он будет владеть не только моим телом, которое уже предательски отзывалось дрожью на его прикосновения. Он будет владеть и моей головой, моей волей. Мой мозг ещё как-то думал, цеплялся за логику. Сердце… Сердце я пока оставляла себе. Так я думала.

Он видел мою неподвижность, борьбу на моём лице. Его взгляд стал тяжелее, интенсивнее.

— Селин, — произнёс он, и в этом одном слове было всё: предупреждение, обещание, холодная сталь.

Я собрала всё, что оставалось от моего духа. Весь страх, всё любопытство, всю ту тёмную, влажную дрожь в самом низу живота. И сделала шаг, которого не ожидала от себя.

Я наклонилась. Мир сузился до него, до этого запаха, до исходящего жара. Я коснулась губами гладкой, влажной головки. Кожа была на удивление нежной, горячей. Кончик языка, почти сам по себе, скользнул по чувствительной прорези, собирая каплю влаги. Солоноватый. Интимный. Его вкус.

— Да… вот так, — его голос прозвучал как грубый шёпот одобрения.

Его пальцы вплелись в мои волосы у висков, нежно, почти ласково. Я успела сделать один неуверенный глоток воздуха, один миг тишины.

Затем ладонь на затылке надавила — твёрдо, не оставляя выбора. Он вошёл в меня ртом не постепенно, а решительно, глубоко, заполняя собой всё пространство, оттесняя последние остатки мысли. И мир взорвался тишиной, полной только этого ощущения, его стонов где-то далеко-далеко, и бешеного стука моего собственного сердца, которое, как я теперь понимала, уже давно перестало быть только моим.