Сердце для чудовища

Глава 22. Красная линия

Затем он просто накрыл своей широкой ладонью мое лоно. Тепло разлилось по всему телу. Его большой палец нашел мой клитор, уже чувствительный и набухший, и провел по нему один раз, медленно, изучающе.

Я выгнулась, впиваясь пальцами в шелк простыней, сдавленный крик застрял в горле. Никогда. Никогда в жизни я не чувствовала ничего подобного. Это было ярче боли, острее страха.

Он снова наклонился, кусая мою шею, а его палец продолжил свои чудовищно-нежные, развратные круги.

А потом, когда я уже теряла связь с реальностью, его палец, скользкий от моей влаги, вошел в меня. Нежно, но уверенно. Я дико выгнулась, и на этот раз крик вырвался — громкий, неприличный, полный шока и наслаждения.

Я мгновенно опомнилась, зажав рот ладонью, глаза расширились от ужаса. Нас услышат.

Кайден наблюдал за мной. Его лицо было всего в сантиметре от моего. И на его губах, впервые за все время, что я его знала, появилась улыбка. Не добрая. Жестокая. Порочная. Полная темного, разделенного удовольствия.

— Даже представить не мог… — его губы коснулись моего уха, а палец внутри сделал еще одно, более глубокое движение, от которого у меня помутилось в сознании. — Как сильно твои крики будут меня возбуждать.

И в его словах, и в его прикосновениях не было уже ни капли той холодной, рассудочной слабости, о которой он говорил. Был только шторм. И мы оба были в его центре, без возможности и, что страшнее всего, без желания выбраться.

Тишина лопнула. Резкий, шершавый звук расстегивающейся молнии. Мой разум, уже превратившийся в расплавленный воск от его прикосновений, на секунду прояснился. Ровно настолько, чтобы осознать: сейчас. Прямо сейчас.

И тогда я почувствовала его. Настоящий, твердый, невероятно горячий напор там, где пульсировало только мое собственное, нетерпеливое сердцебиение. Мое тело инстинктивно сжалось, и от этого он почувствовался еще больше, еще реальнее.

Я подняла взгляд. Его лицо было так близко, что я различала каждую ресницу, каждый темный луч в его радужке. И в этих глазах, всегда таких холодных и контролируемых, бушевал огонь. Дикий, первозданный, безжалостный.

— Кайден…

Мысль промелькнула, быстрая и паническая: Он не поместится. Он меня разорвет.

Его пальцы впились в мои бедра, удерживая на месте. Шепот, больше похожий на рык, прозвучал у самого уха.

— Расслабься.

Но расслабиться было невозможно. Вся моя сущность сжалась в тугой комок страха и ожидания. Я вдохнула, пытаясь подготовиться, но ничего не могло подготовить к этому.

Он двинулся вперед — не рывком, а медленным, неумолимым натиском. Была тупая, давящая боль сопротивления. Ощущение растяжения, жжения, вторжения в самое святое. Слезы выступили на глазах. Казалось, тело вот-вот разойдется по швам, не в силах вместить эту громадную часть его.

Острая, режущая боль, яркая, как вспышка, пронзила низ живота. Я вскрикнула, но звук застрял в горле. Он вошел глубже, преодолевая последнее сопротивление, заполняя собой каждую складку, каждую частичку меня. Боль была огненной и абсолютной. Я чувствовала, как он пульсирует внутри, как мое тело, незнакомое с таким вторжением, судорожно и беспомощно обхватывает его.

Он замер на мгновение, дав мне свыкнуться с этой новой реальностью. Слезы текли по вискам, но я уже не пыталась вырваться. Его губы коснулись моей щеки, смахивая соленые капли.

— Вся моя, — прошептал он, и это уже не было вопросом.

Его поцелуи перекочевали на шею, на ключицы, снова на губы — бесконечные, удушающие. Его руки скользнули под мои бёдра, приподнял меня, изменив угол. И он снова вошел в меня. Боль, всё ещё острая, отозвалась тупым, давящим гулом, разливаясь жаром. Он не ждал. Не давал опомниться. Каждым мощным, мерным толчком он будто стирал границы, стирал меня.

В глазах помутнело, в висках застучало. Я цеплялась за сознание, за простыни, за его мощные плечи. Мир сузился до точки соприкосновения наших тел. До жара его кожи, до запаха его пота — соленого, мужского, опьяняющего. До звука.

О боже, эти звуки.

Его хриплое, прерывистое дыхание обожгло ухо. Низкий стон вырвался из его груди, когда я невольно сжала его внутри. Я не знала, что от одного такого звука по спине может пробежать такой огонь.

Я открыла глаза. Его лицо было искажено гримасой чистого, неподдельного наслаждения. На лбу блестел пот. А его взгляд… Он пригвоздил меня. В нем читалась жадность, похоть — и все это было направлено на меня. От этой мысли внутри все оборвалось.

И тогда что-то щелкнуло.

Жжение внизу живота смягчилось, превратившись в тягучий, густой жар, который разливался по венам с каждым его движением. Глубоким. До самой матки. Казалось, он головкой касался чего-то, о чем я не догадывалась. Мышцы пресса напряглись, а потом дрогнули.

Мои пальцы впились ему в плечи, то отталкивая, то притягивая обратно. Мысли расплылись. Остались только чувства: давящий вес его тела, горячая влага между ног, сладковатый привкус его губ.

Он ускорился. Ритм стал жестче, требовательнее. А тот горячий комок внизу живота закрутился, сжался в тугой, невыносимый узел. Каждый удар его бедер бил точно в цель. Я застонала — уже не от боли, а от нарастающего, пугающего возбуждения.

Он услышал. В его глазах вспыхнул триумф. Ладонь крепче сжала мое бедро, другая впилась в матрас рядом с головой.

— Смотри на меня, — его голос был хриплым, как наждак. Приказ.

Я не могла отвести взгляд. Видела, как расширяются его зрачки, как напрягается челюсть. Чувствовала, как его член пульсирует внутри, становясь еще тверже, как все его тело сковывает перед разрядкой. Это зрелище, эта грубая, животная сила, толкнули меня через край.

Внутри все взорвалось. Тихим, глубоким оргазмом, который волнами накатил на все тело, заставив выгнуться и судорожно сжаться вокруг него. В глазах потемнело, в ушах зазвенело.

Его собственный стон, глухой и сдавленный, вырвался, когда он почувствовал мои спазмы. Его движения стали резкими, беспорядочными. Он вогнал в меня себя до упора в последний раз, так глубоко, что я взвыла, не различая, где боль, а где пик наслаждения.

Бледный лунный свет пробивался сквозь темноту, оставляя на книжных корешках призрачные полосы . Я лежала, укутанная в его одеяло, прижатая к нему так плотно, что наши сердца, казалось, бились в один неровный такт. Под жаром его тела я чувствовала себя одновременно в полной безопасности и в смертельной ловушке.

В голове роились мысли, жалящие, как осы. Что будет утром? Проснется ли он тем же человеком, который только что заставлял меня забывать собственное имя, или снова наденет маску ледяного наследника Вайрмонт Холла? Сделает вид, что между нами ничего не было?

Мне было страшно. Не будущего — будущего не существовало. Мне было страшно наступления рассвета. Вдруг это всего лишь изощренная игра? Последний этап его контроля над моей душой? Теперь я была полностью в его руках, и эта мысль вызывала дрожь, которая пробегала по позвоночнику, отдаваясь мурашками на коже. Я понимала: я влюблена. Безусловно, всецело, катастрофически. От одной этой мысли по спине бежали мурашки, а в груди сжималось что-то сладкое и мучительное. Я понимала — если это любовь, она меня уничтожит. Влюбиться в такого человека, как Кайден Вайкрофт, было равно самоубийству.

Он почувствовал мое напряжение. Его нос уткнулся мне в затылок, вдыхая запах моих волос. Его дыхание — горячее на фоне ночной прохлады — опалило шею.

— О чем сейчас думает твоя головка, Селин? — голос был тихим, почти шепотом, но в нем вибрировала та властная уверенность, от которой у меня подгибались колени.

Я не шевелилась. Сердце сделало кувырок.

— Мне страшно, — выдохнула я, решив, что ложь сейчас — это единственное, что окончательно меня добьет.

Его руки на моей талии сомкнулись еще сильнее, буквально впечатывая мое тело в свое. Жесткая хватка, собственническая. Он не давал мне пространства даже для вдоха.

— Чего ты боишься? — спросил он, его губы коснулись мочки моего уха.

— Того, что будет завтра. Того, что было и будет между нами и не только...

Он молчал так долго, что я решила, что разговор окончен. Что он отвернется. Но его пальцы начали медленно водить по моему животу, легкие, почти задумчивые круги.

— Ты — моя. Это раз. Ты никуда не денешься. Это два. Все остальное — детали. — наконец сказал он.

Он перевернул меня на спину, заставляя смотреть прямо в его темные, почти черные глаза, в которых сейчас отражалось лунное небо.

— Селин тебе нужно только слушаться. И довериться мне, — произнес он, и его пальцы легли на мою щеку. Прикосновение было поразительно мягким.

— Доверится? — голос мой дрогнул. — Как я могу доверять человеку, который…

— Который сделал тебя своей собственностью? — он закончил за меня. Его глаза сузились. — Я не дам тебя в обиду Селин. Больше нет. Ты моя ответственность. И мой… выбор. Утром ничего не изменится. Для всех остальных ты — моя слуга. Для меня… — он запнулся, его взгляд пополз в сторону, к окну. — Для меня ты здесь. В этой комнате. В этой кровати. Это все, что я могу пока что тебе дать. Дальше будет тяжело. Для тебя. И для меня. Я к этому готовлюсь.

Сердце бешено заколотилось в груди. Это был не признание. Это было что-то большее. Намек на стену, которую и он чувствует, между нами, на пропасть наших миров. И его готовность… что? Тащить меня через эту пропасть?

— Я знаю ты пыталась искать ответы сама, — констатировал он. — Я про ту информацию на моего дядю. Эдриана.

Я похолодела, от его резкой смены темы.

— Я… — начала я, но он перебил.

— Не оправдывайся. Это не секрет. Просто грустная история. Если ты думала, что это поможет тебе как-то манипулировать мной или сбежать — нет. Это мертвая история. Она никому ничего не даст. Кроме урока.

Он откинулся на спину, увлекая меня за собой, так что я оказалась полулежа на его груди. Его сердце билось ровно и сильно под моей щекой.

— Мой отец, и Эдриан… они не поделили женщину. Студентку. Красавицу, в которую Эдриан влюбился до безумия. У них был роман. Страстный, как все тогда думали. Он был уверен, что она отвечает взаимностью. На последнем курсе он готовился сделать предложение. А она… она выбрала моего отца. Ричарда Вайкрофта. Младшего брата. Сказала Эдриану, что между ними ничего невозможного. Что ее будущее — с Ричардом.

Его рука механически гладила мои волосы.

— Эдриан сломался. Совершенно. Его отстранили от линии наследования — Вайкрофт не может быть эмоционально нестабильным. Он не смог взять себя в руки. Спился. Устроил несколько громких скандалов. В итоге… его поместили в частную клинику. Через месяц он нашел там способ повеситься.

В комнате повисла тягучая, гнетущая тишина.

— Отец, — продолжил Кайден тем же ровным, лишенным эмоций тоном. — Всю жизнь вбивал мне в голову, что любовь — это слабость. Что жизнь не любит слабых. Что если я допущу в себе такую слабость, меня ждет та же судьба. Что Вайкрофты правят, а не любят.

— А твоя мать? — прошептала я.

Он коротко, беззвучно усмехнулся.

— Элеонора Вайкрофт. Безупречная социальная королева. Я никогда не видел, чтобы они любили друг друга. Ни поцелуя, ни ласкового слова. Только холодная вежливость в обществе и ледяное отчуждение дома. Я думаю, она просто выбрала того, кто в ее глазах был более выгодной партией. Сильного. Холодного. Надежного. Любовь… это не про нашу семью, Селин. Это про безумие, боль и падение.

Он повернул голову, и его взгляд снова нашел меня в полумраке. В нем было что-то непереносимо тяжелое.

— Вот почему ты здесь. Вот почему все вы здесь. Чтобы мы, наследники этого проклятого места, научились владеть, контролировать, использовать. Без слабости. Без любви. Чтобы история не повторилась. Ты — мой тест на прочность. И моя… потенциальная гибель.

Я поднялась на локоть, чтобы видеть его лицо. В его глазах бушевала целая буря — боль, гнев, страх и то самое запретное, о чем он только что говорил.

— И что же ты выбираешь? — спросила я, и мой голос звучал смелее, чем я чувствовала. — Урок? Или гибель?

Он не ответил сразу. Его пальцы вцепились в мои волосы, резко притянув мое лицо к своему. Его дыхание смешалось с моим.

— Я выбираю тебя в своей кровати, — прошипел он. — Сегодня. Сейчас. А завтра… завтра посмотрим. Но помни, — его губы почти коснулись моих. — Если это гибель, то мы отправимся на дно вместе.

И прежде, чем я успела что-то сказать, что-то почувствовать, кроме всепоглощающего ужаса и пьянящего восторга, его рот нашел мой. Это был не поцелуй. Это была печать. Обет. Проклятие. И когда его руки снова обвили меня, стирая границы между болью и наслаждением, страхом и желанием, я поняла — выбора у меня не было. Я уже падала. И единственное, что оставалось — молиться, чтобы он падал рядом. До самого конца.

Утро хлестнуло по глазам холодным серым светом. Я стояла перед зеркалом, судорожно вцепившись пальцами в край раковины, и мысленно била себя по щекам. Соберись, Селин. Приди в себя.

Ночь в постели Кайдена казалась лихорадочным сном, фантомным оттиском тепла на моей коже. Но здесь, в стерильной тишине ванной, правила снова вступали в силу. Мы договорились: для всех ничего не изменится.

Я — его вещь, его трофей, его тень. Никаких нежных взглядов, никаких откровений. Особенно при Шарлотте. От одной мысли о ней внутри закипала холодная ярость — мне хотелось вцепиться ей в волосы, выдрать это безупречное высокомерие вместе с корнями. Но я знала свое место. Пока что.

Я тщательно разгладила юбку, застегнула воротничок рубашки до самой верхней пуговицы, пряча следы его губ.

Кайден ждал у выхода. Двери его спальни были еще закрыты, создавая иллюзию полной изоляции от мира. Он стоял, прислонившись спиной к косяку, безупречный, холодный, как изваяние из черного мрамора. Когда я подошла, он не двинулся, но его взгляд — тяжелый, липкий — прошел по мне сверху вниз, заставляя затаить дыхание.

Его рука молниеносно скользнула по моей талии, сминая ткань юбки. Он резко притянул меня к себе, заставляя уткнуться в твердую грудь. Пальцы второй руки вплелись в мои волосы, заставляя запрокинуть голову.

— Готова выйти на сцену? — выдохнул он прямо в мои губы. Его голос был низким рокотом, предвещающим грозу.

— Готова, — прошептала я, чувствуя, как по венам растекается адреналин.

Он вонзился в мои губы поцелуем — коротким, кусачим, оставляющим привкус железа и обещания. В этом не было нежности, только клеймо обладания. А в следующую секунду он отпустил меня, его лицо превратилось в непроницаемую маску. Он рывком открыл дверь и вышел в коридор.

Я последовала за ним, опустив голову, имитируя ту самую покорность, которую от меня ждали.

Академия гудела. Шепот следовал за Кайденом, как шлейф от дорогого парфюма. Слухи об избиении Флойда уже расползлись по венам Вайрмонт Холла, обрастая жуткими подробностями. Студенты расступались перед ним, как перед хищником, только что отведавшим крови. На меня пялились — кто-то с презрением, кто-то с пугающим любопытством, пытаясь разглядеть на моем лице следы ночного происшествия.

Первая лекция — французский. Профессор Лиллиан Блэквуд, обычно невозмутимая и острая на язык, сегодня выглядела иначе. Она то и дело бросала на меня странные взгляды. Урок тянулся вечность. Гул французской речи сливался в белый шум. Когда прозвенел звонок, я начала медленно собирать учебники. Джаспер прошел мимо моего ряда — его движения были дергаными, нервными. На мгновение наши пальцы соприкоснулись, когда он якобы случайно задел мою сумку.

Я почувствовала жесткий уголок бумаги, мгновенно переместив его в ладонь. Сердце заколотилось в горле. Джаспер не оглянулся.

Дождавшись, пока аудитория опустеет, я развернула записку под партой.

«Старая оранжерея. Через десять минут.».

Я выждала положенное время, чувствуя себя шпионкой в собственном аду. Оранжерея находилась в старом крыле, там, где стекло уже давно покрылось мутным налетом, а тропические растения превратились в дикие, душащие друг друга джунгли.

Когда я вошла внутрь, тяжелый, влажный воздух ударил в лицо запахом гнили и цветущего жасмина. Шаги эхом отдавались от стеклянных стен.

Джаспер стоял в самой глубине, прислонившись к ржавой чугунной опоре. Его вид заставил мое сердце болезненно сжаться. Всегда взъерошенные волосы сейчас казались тусклыми, а на острых скулах залегла серая тень усталости. Он нервно теребил край рукава рубашки, и я невольно отвела взгляд, зная, что под этой тканью. Я видела, как Рафаэль раз за разом превращает его в свою живую боксерскую грушу, вымещая на нем свою скуку и злобу.

— Селин… — его голос прозвучал глухо, надтреснуто. Он не решался подойти ближе, словно между нами пролегла невидимая граница. — Как ты?

— Нормально, — ложь привычно соскользнула с губ, хотя внутри всё еще дрожало от ночных воспоминаний. — А ты?

Джаспер горько усмехнулся, и эта гримаса боли исказила его некогда живое, озорное лицо.

— Могло быть и лучше. Если «лучше» вообще существует в этом аду.

Он сделал резкий шаг ко мне, его карие глаза лихорадочно блестели.

— Скажи… Я хотел бы просто узнать, что случилось с Флойдом. Почему? Почему Кайден его избил? И почему он сейчас еле живой?

Я обхватила себя руками, пытаясь унять внезапный озноб. Рассказывать об этом было всё равно что заново проживать нападение.

— Флойд напал на меня, Джаспер. Дважды. Первый раз в библиотеке, пару дней назад, и вчера вечером… в комнате Кайдена. Когда пропал свет — это был он. Это он вывел из строя систему электроснабжения, чтобы пробраться ко мне.

Джаспер замер, его лицо вытянулось от недоверия.

— Флойд? Но зачем ему это?

— Неужели ты не понимаешь? — я горько усмехнулась, глядя, как капля конденсата медленно сползает по мутному стеклу. — Он был просто инструментом.

Джаспер нахмурился, в его глазах отразилось осознание.

— Думаешь… Шарлотта?

— Я в этом уверена. Шарлотта слишком дорожит своим безупречным маникюром, чтобы пачкать руки об такую, как я. Ей проще сломать кого-то, кто и так стоит на коленях, и заставить его сделать грязную работу.

— Это не похоже на Флойда. — прошептал Джаспер, качая головой.

— Да, — согласилась я. — Я тоже так думала. Но мы не знаем друг друга, Джаспер. Даже тебя я не знаю. Я никого в этой академии не знаю. И никому здесь не доверяю. Больше нет.

Я почувствовала, как в горле встаёт ком. Голос дрогнул.

— Я думала, что мы заодно. Что ты, Флойд, Бетани, я… что мы, наоборот, должны как-то сплотиться и выступить против них всех. Оказалось, каждый сам за себя. Это… грустно. На самом деле.

Джаспер опустил голову. Тишина в оранжерее стала почти осязаемой, давящей. Я посмотрела на его руки — костяшки пальцев были сбиты.

— Как ты справляешься с Рафаэлем? — тихо спросила я, и этот вопрос повис между нами, как оголенный провод.

Джаспер вздрогнул. В его глазах не было ни капли того озорного огонька, который мелькал в первые дни.

— Я жду, Селин. Терплю. Надеюсь, что если я буду достаточно тихим, если я стану просто тенью, то не «поеду кукушкой» раньше времени. Иногда мне хочется прикончить его, прямо там, в его шикарной спальне… но я вспоминаю о маме. О деньгах. И просто закрываю глаза.

В его словах было столько безнадежности, что мне захотелось закричать. Мы были как экзотические растения в этой оранжерее: вырванные из родной почвы, запертые под стеклянным колпаком для развлечения хозяев, медленно гниющие заживо.

Я шла по коридору, спеша на следующую лекцию, все еще ощущая горькое, металлическое послевкусие от разговора с Джаспером. Я пыталась стряхнуть это чувство, углубившись в конспекты, но взгляд сам выхватил из толпы студентов знакомый силуэт.

Впереди, неспешной, царственной походкой, шла Шарлотта.

Тихая ненависть, которая всегда тлела где-то в глубине, внезапно вспыхнула ослепительным и ядовитым пламенем. Это была не просто неприязнь. Это было что-то первобытное, сжимающее желудок в тугой, болезненный узел. Вся боль, весь страх, вся унизительная беспомощность последних недель — все это вскипело во мне одним огненным шквалом.

Разум отключился. Остался только этот белый шум гнева в висках.

Я действовала на чистом адреналине. Сделав несколько быстрых шагов, я нагнала ее и, не говоря ни слова, вцепилась ей в руку выше локтя. Хватка была железной. Шарлотта вздрогнула, ее надменная маска на миг дрогнула от искреннего изумления. Она не ожидала такой дерзости. Никто, наверное, не ожидал.

Не дав ей опомниться, я резко дернула ее в сторону, к ближайшей двери. Женский туалет. Я толкнула дверь плечом, втянула ее за собой в прохладную, выложенную кафелем тишину и тут же отпустила, будто обжигаясь. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком.

Мы остались одни. Гул вентиляции был единственным звуком.

— Поговорим, — мой голос сорвался на хрип.