Сердце для чудовища

Эпилог

Полгода — ничто в масштабах вселенной, но целая вечность, когда твоя жизнь превратилась в осколки, а ты пытаешься собрать их заново.

Шесть месяцев, пятнадцать дней и восемь часов. Именно столько прошло с момента, когда мир Вайрмонт Холла рухнул вокруг меня, похоронив под своими обломками всё, что я знала, и всё, что я чувствовала.

Зеркало отражало незнакомку — короткие тёмные волосы, тронутые медовыми бликами, бледная кожа, под глазами едва заметные тени. Говорят, время лечит. Но иногда мне кажется, что оно просто преображает боль во что-то другое, с чем можно научиться жить.

Эмма Грей, — прошептала я своему отражению. Новое имя. Новый город. Новый дом, выделенный программой защиты свидетелей, с аккуратной гостиной и маленькой спальней. Новая легенда — сирота из Лондона, переехавшая на восточное побережье после колледжа.

Я провела пальцами по коротким прядям. Когда-то он запутывал руки в моих длинных локонах, притягивая к себе…

Нет, Селин. Не думай о нём.

Но это было проще сказать, чем сделать.

Суд всё ещё шёл. О Бетани и Джаспере я не слышала — мы были разведены по разным регионам, как и полагается в программе защиты свидетелей. О Флойде знала только то, что он выжил после столкновения с Кайденом, и что ему, как и Тайрону, грозил серьезный срок. Когда я давала показания — за ширмой, под измененным голосом — то рассказала всё о том, как он пытался меня убить.

Мама… С мамой было тяжелее всего.

— Моя девочка, — шептала она, крепко обнимая меня в первую неделю после того, как правда всплыла. — Что они сделали с тобой?

Её голос дрожал. Она не плакала — нет, моя мать была сильнее этого. Но её глаза наполнялись таким отчаянием, что мне становилось больно дышать. Я видела, как она винила себя — за решение отпустить меня, за то, что не почувствовала опасность, за то, что радовалась деньгам на погашение долгов.

— Это не твоя вина, — повторяла я снова и снова, пока не охрипла. — Не твоя, мам.

Психологи работали с обеими, но некоторые вещи не излечить профессиональной терапией. Маме нужно было время, чтобы перестать вздрагивать от каждого неожиданного звука. Мне — чтобы перестать просыпаться в холодном поту с бешено колотящимся сердцем.

Прошли месяцы, прежде чем я перестала вздрагивать от прикосновений. Прежде чем научилась снова спать без света. Прежде чем смогла думать о Вайрмонт Холле без того, чтобы к горлу подкатывал комок.

И всё это время одна мысль сжигала меня изнутри: чем все закончится для него?

О Кайдене я не знала почти ничего. Его имя редко мелькало в новостях, только обрывками фраз — “сын обвиняемого”, “наследник”, “степень вовлеченности устанавливается”. Была ли в его действиях своя жестокая логика — защита меня от худшей участи? Или это была лишь игра, часть схемы, которую я так и не поняла?

Когда воспоминания становились особенно невыносимыми, я открывала окно и позволяла ветру остудить горящие щёки. Потому что даже сейчас, даже после всего, что случилось, я иногда просыпалась среди ночи с его именем на губах, с фантомным ощущением его рук на своей коже.

Я ненавидела эту часть себя — ту, что скучала по нему.

Учиться в этом году я не пошла. Не смогла.

«Возьми время,» — сказала куратор из программы защиты. — «Многие на твоём месте никогда не возвращаются к нормальной жизни. То, что ты каждый день встаёшь — уже победа.»

Но сидеть в четырёх стенах оказалось пыткой. Через четыре месяца я устроилась в “Водный мир” — сувенирный магазинчик, притаившийся между кофейней и антикварной лавкой в туристическом квартале Плимута. Низкие потолки, стены, увешанные морскими звездами и ракушками, стеклянные витрины, до отказа забитые фигурками китов, корабликами в бутылках и магнитами с видами города.

Владелица — полноватая женщина средних лет с вечной сигаретой в углу рта — ничего не спрашивала о моём прошлом, и я была ей за это благодарна. Наверное, в этом и заключалось очарование Плимута — города, где можно затеряться, раствориться в вечных дождях и туманах, стать невидимкой.

Я привыкла к ритму маленького магазинчика. К туристам, перебирающим открытки с Космической иглой. К местным хипстерам, покупающим причудливые сувениры для своих коллекций. К запаху лаванды и соли, пропитавшему стены и мебель.

По вечерам я запирала дверь, проверяла кассу и шла домой. Другая жизнь. Другая реальность. Но даже в ней, такой обычной и предсказуемой, я иногда ловила себя на мысли о том, что оглядываюсь через плечо. О том, что всматриваюсь в лица прохожих, ища знакомые черты. Ища его.

Поздний вечер растянул тени по пустынной улице. Я опустила металлическую решетку на витрину “Водного мира” и повернула ключ в замке. Дождь, начавшийся еще днем, превратился в настоящий ливень — стена холодной воды, падающая с небес с каким-то остервенелым постоянством.

Раскрыв зонт — я шагнула под потоки дождя. Капли барабанили по тугой ткани зонта с такой силой, будто пытались его прорвать. Тротуар блестел в свете фонарей, превращаясь в ртутное зеркало, отражавшее искаженный мир.

Я любила эти вечера. Любила пустую улицу, где каблуки моих ботинок стучали по мокрому асфальту в такт биению сердца. Любила ощущение одиночества, которое здесь, в отличие от маленького дома, не давило, а наоборот — давало ощущение свободы.

Но сегодня с каждым шагом что-то менялось. Неясное предчувствие колотилось в груди, как птица в клетке. Может, это было в воздухе — что-то электрическое, пахнущее грозой. Может, в том, как ветер внезапно стихал, словно набирая силы для нового порыва. Но больше всего — в том, как подрагивали мои пальцы на ручке зонта, будто тело знало то, чего еще не осознал разум.

Я свернула в переулок, идущий к моему дому. Фонари здесь стояли реже, и тени сгущались в углах и подворотнях, превращаясь в чернильные пятна. Дождь стал тише, но более плотным, обволакивающим, как занавес.

И вдруг я увидела его.

В желтоватом свете единственного фонаря, прислонившись спиной к мокрой кирпичной стене, стояла до боли знакомая фигура. Высокий. Широкоплечий. В черном пальто, блестящем от дождя. Волосы, намокшие и потемневшие, прилипли ко лбу, но это не делало его менее идеальным. Скорее наоборот — придавало какую-то первобытную, необузданную привлекательность, от которой перехватывало дыхание.

Кайден.

Я замерла, словно ноги приросли к асфальту. Кровь отхлынула от лица, а потом ударила горячей волной. В груди что-то оборвалось, разлетелось на осколки и снова срослось, но уже иначе. Кажется, я перестала дышать.

Как он нашел меня? Чего хочет? Почему сейчас?

Наши глаза встретились через завесу дождя. Его — темные, непроницаемые, неизменные. В них не было угрозы или ненависти. Только что-то мучительно-глубокое, похожее на голод. На жажду. На то бескрайнее чувство, которое я так долго пыталась забыть.

Он оттолкнулся от стены и медленно двинулся ко мне. Каждый его шаг отдавался во мне эхом, пробирая до костей. Дождь падал, между нами, размывая границы реальности. Я стояла, прикованная к месту, загипнотизированная его приближением, как кролик перед удавом.

Три шага.

Два.

Один.

Он остановился передо мной, так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь холодную пелену дождя. Моя рука всё еще сжимала ручку зонта, но ощущение было таким далеким, будто рука принадлежала другому человеку.

Кайден поднял руку — медленно, почти нерешительно — и его пальцы коснулись моих, тех, что сжимали зонтик. Прикосновение обожгло, словно под водой пряталось пламя. Мои руки задрожали сильнее.

Одно плавное движение — и он забрал зонт из моих безвольных пальцев, отбросил его в сторону. Я услышала глухой стук, с которым зонт упал на мокрый асфальт. Дождь тут же обрушился на нас, холодный и безжалостный, пронизывающий до костей. Но я не чувствовала холода. Внутри разливался огонь — тот самый, который, казалось, потух полгода назад.

— Ты думала, я позволю тебе просто уйти? — его голос, тихий и низкий, прошел сквозь меня, как электрический разряд.

Мое сердце колотилось так сильно, что было больно дышать. Капля дождя скользнула с его верхней губы на нижнюю, и я не могла отвести взгляд, завороженная этим простым движением.

— У тебя больше нет власти, Кайден, — мой шепот растворялся в шуме дождя. — Академии больше нет. Я больше не твоя… слуга.

Слова царапали горло, и я чувствовала соленый привкус слез, смешивающихся с дождем на моих губах. Я не осознавала, что плачу, пока не произнесла это вслух.

Что-то вспыхнуло в его глазах — опасное, дикое, знакомое до дрожи. Он сделал последний шаг, сокращая расстояние, между нами, почти до нуля. Моя спина встретила мокрую кирпичную стену, которая показалась раскаленной от контраста с холодным дождем. Кайден положил руки по обе стороны от моей головы, впечатывая меня в стену, окружив своим телом, своим запахом, своим присутствием.

Я чувствовала его сердцебиение. Чувствовала, как его грудь поднималась и опускалась в такт дыханию. Он был так близко, что мы дышали одним воздухом — горячим, несмотря на холод дождя.

Его рука скользнула вверх по стене и зарылась в мои волосы, пальцы запутались в мокрых прядях. В его темно-серых глазах пылал огонь, который выжигал меня изнутри. Внезапно его взгляд скользнул вниз, к моей кисти, где под тонкой тканью рукава пряталась татуировка — чернильные буквы, сплетенные в слова: “ Собственность Кайдена Вайкрофта ”.

Метка, которая была больше, чем просто чернила на коже.

Его пальцы коснулись соей руки, медленно отодвигая ткань, словно открывая драгоценность, скрытую от посторонних глаз. Прикосновение было нежным, почти благоговейным, и от этого мое дыхание сбилось, превратившись в рваные, поверхностные вдохи. Он провел подушечкой большого пальца по темным линиям на моей коже, словно заново утверждая свое право.

— Мне не нужна Академия, Селин, — прошептал он мне в губы, так близко, что я чувствовала тепло его дыхания. — Мне нужна только ты. Правил больше нет, но ты… ты всё еще моя.

Мое сердце остановилось на мгновение, а потом забилось с удвоенной силой. Его слова были как клеймо, которое не смыть ни дождем, ни временем. Они пробуждали что-то темное, глубокое, что я так долго пыталась похоронить.

Я закрыла глаза, когда его губы наконец накрыли мои — жадно, властно, отчаянно. Это не был нежный поцелуй. Это было возвращение домой после долгого изгнания. Это был голод, который нельзя было утолить. Это было признание, которое нельзя было произнести словами.

Его руки, сжимающие мое лицо, обжигали кожу. Его тело, прижимающее меня к стене, было якорем в бушующем море. Его губы — картой, ведущей к забытому сокровищу. Я отвечала на поцелуй с тем же голодом, с той же яростью, которую так долго сдерживала.

Дождь лил на нас, смывая прошлое, смывая страх и сомнения. Оставляя только это — чистое, обжигающее чувство принадлежности. Я свободна от Академии, от их бесконечных правил, от их игр и манипуляций. Но я всегда буду принадлежать этому человеку — не потому, что его имя выжжено на моей коже, не потому что у него есть власть.

А потому что я сама этого хочу. Потому что когда мои пальцы сжимали его мокрые волосы, когда мои губы отвечали на его поцелуй с той же страстью, я знала — в мире, полном лжи, только эта одержимость была настоящей.