Шепоты дикого леса

Глава восьмая

От утреннего плетения корзины Сэди Холл отвлекло знакомое щекочущее прикосновение. Она взглянула на свое предплечье и увидела, что на нем вертится и пританцовывает медоносная пчела. Хватило нескольких секунд, чтобы понять, о чем хочет сообщить насекомое. Время пришло. Пчелы общались друг с другом посредством сложных цепочек движений и выделения феромонов. Они могли подробно описать собратьям по улью путь к самой вкусной еде. Сообщить об источнике опасности или, наоборот, удовольствия.

Но сегодняшний танец пчелы на руке у Сэди предупреждал о важном событии.

Роение.

Молодая королева была готова к первому полету, что даст рождение новой колонии. И если Сэди хотела, чтобы эта колония стала частью ее пасеки, этой королеве нужно было предложить достойное жилище как альтернативу дуплистому дереву в лесу.

Отставив в сторону корзину, чтобы закончить ее позже, Сэди поднялась с места и размяла ноющие пальцы. Оглядела мозоли и бугры, образовавшиеся на них за те годы, что она придавала прутьям и веткам новую форму и новое назначение. Как у матери и бабушки, ее руки были руками знахарки.

И, подобно предшественницам, она потянулась к баночке с бальзамом из пчелиного воска, чтобы смягчить загрубевшие и напряженные пальцы и позволить им сохранить гибкость, необходимую для работы.

«Мы прежде всего пчеловоды. Бальзам из топленого воска сохраняет наши руки для плетения, но еще он впитывается в кожу, и для пчел она начинает пахнуть по-родному», — это Сэди много лет назад сказала ее мать, впервые показав, как втирать мазь в пальцы.

Пчелы никогда не кусали женщин из семьи Холл, и те могли, если на то была их воля, сделать любой укус безболезненным.

Мед, который они производили, славился на всю округу — без ярких этикеток и громкой рекламы. Спрос на него рождался от слов, переданных из уст в уста. Кто-то называл его «горным медом» — и был по-своему прав. Кто-то — «яблоневым медом», поскольку пчелы с пасеки Сэди в основном питались соком яблонь из ближайшего сада. Но в семье Сэди его всегда называли «медом диколесья». Все, чем они обладали, дал им лес, а уж знахарки никогда не обделяли значением такие вещи и помнили, кому или чему они обязаны.

Сами пчелы в свое время прибыли с другого континента. Изначально в Северной Америке не было медоносных пчел. Поэтому из Старого Света отправили здоровую и плодовитую колонию, поместив ее в плетеные роевни, для дополнительной защиты покрытые слоем сухого навоза. На время плавания пчелы впали в спячку. А потом их выпустили в диколесье — и оно радушно приняло их. Пчелы, которых держала Сэди, были потомками тех самых первых завезенных пчел, которые кружились среди горных цветов и лугов задолго до того, как вырастили яблоневый сад.

«Дом», — проговорила Сэди, закончив втирать бальзам в ладони и начав наносить его на предплечья.

Как именно распорядиться партиями золотистых баночек с каждого медоносного сезона, решали сама Сэди и ее подруги. Мед должен был достаться тем, кто более всего в нем нуждается. Сэди вместе с Карой и Джойс составляли трио, которое обыкновенно прислушивалось к Бабуле, если она вносила какую-то кандидатуру или когда одна баночка требовалась само́й старейшей из травниц. Мед обладал антибактериальными свойствами, способствовал заживлению ран и помогал от проблем с желудком. Он был богат антиоксидантами, и с его помощью можно было побороть аллергию на пыльцу.

Но польза меда диколесья была куда более значительна и гораздо меньше поддавалась научной классификации.

Сэди начала вполголоса напевать слова, давно позабытые большей частью обитателей Морган-Гэпа. Пчелы, приземлявшиеся ей на руку и улетавшие обратно, уносили эти слова вместе с собой в улей. Молитва. Песня. Гимн. Заклинание. В словах Сэди было понемногу от всего этого, складывающееся в единый призыв благословения на новую королеву.

«Помню времена, когда мало кого сильно заботило, во что ты веришь. В моей вере — пчелы и цветочный нектар. В ней травы и ветки, что сплетаются вместе», — эту фразу мать Сэди произносила так часто, что она стала своего рода мантрой, которую с самых юных лет, сидя на маминых коленях и учась переплетать между собой прутики, усвоила Сэди. «И в ней диколесье, чьей милостью все это — наше».

Сэди исполнилось сорок девять. За почти пятьдесят лет, что она провела в Морган-Гэпе, настали новые времена. Или это, или с годами человек просто видит яснее. Видит вещи, которые открывались только достаточно зрелому и опытному глазу, — вещи, скрытые прежде под покровом неопределенности.

Мать редко и мало говорила Сэди о секте. Она и ее последователи просто были, и все. Постепенно Сэди узнала, что у сектантской общины какие-то претензии к знахаркам. Секта воплощала строгий аскетизм. Знахарки — природное изобилие.

Учение секты напоминало болезнь. Оно приносило послушникам боль, отрывая их от всего, чего не позволял преподобный Мун… А позволял он немного.

— В моей вере — пчелы и цветочный нектар, — шепотом повторила Сэди, снимая трубку стационарного настенного телефона, который все еще соединялся с городскими сетями с помощью километров проводов, протянутых между просмоленными деревянными столбами. — Травы и ветки, что сплетаются вместе.

Бабуля была противоположностью Муна. Настолько же очевидной, как исцеление противоположно поощрению недугов. Бабулю не пугала сила себе подобных. И внезапно она стала готовить знахарок к активным действиям. Они собирали, варили и перемешивали так рьяно, как никогда прежде.

Осведомленность о существовании зла и действия по его устранению должны всегда идти рука об руку. Однако было куда проще создать что-то и приберечь на будущее, чем вмешаться в происходящее и разворошить муравейник.

Сэди нервничала, и пчелы это чувствовали. Они обеспокоенно кружили вокруг ее блестящих от воска рук, пока она набирала номер Бабули на стареньком телефоне тыквенного цвета, на котором было проштамповано название фирмы-изготовителя — «Белл». Самой одаренной и умелой знахаркой, которую знала Сэди, была Мелоди Росс. Только тесная связь Мелоди с диким лесом не спасла ее. И ее дочь — тоже. Но Сэди все равно пообещала Бабуле, что поможет ее новой ученице. Холлы приходились Россам дальней родней по крови — их связывал один брак столетней давности. У Джойс и Кары тоже было с ними определенное родство. И они всегда этим гордились. Сэди не могла пренебречь этим сейчас.

И диколесье, чьей милостью все это — наше.

Где-то в другом уголке Морган-Гэпа две ее лучшие подруги тоже чувствовали страх. Чутье подсказывало ей, когда Джойс и Кара бросали все свои дела, чтобы поделиться друг с другом поддержкой через нематериальные узы, которые их связывали. В Морган-Гэпе такое порой случалось. Вечная троица. С самого рождения. Будто это само диколесье протянуло свои щупальца-лозы и переплело воедино их судьбы. Тогда любая опасность ощущалась троекратно. Но так же ощущался и победный триумф после нелегкого противостояния.

Они выросли вместе. И принимали свой триединый союз как данность, пока не увидели, как другие такие троицы теряют заинтересованность, становятся жертвами взаимной неприязни или вмешательства извне. Многие, повзрослев, разъезжались. Кто-то умирал. Кого-то так глубоко затягивал современный мир, что они переставали слышать голос дикого леса. Невидимые узы истончались, если за ними сознательно не ухаживали. За прошедшие годы их троица научилась поддерживать силу этой связи и не забывать о ее назначении.

Кроме них, в городе не осталось таких союзов. Пускай крови Россов у них не набралось бы и на наперсток, но Бабуля в них нуждалась. Так что всем троим нужно было прийти ей на помощь. ***

— У пчел начался сезон роения, надо помочь Сэди заманить молодых маток в новые ульи, — сказала Бабуля. Звонок телефона и сам тихий разговор я слышала: окно с кухни во двор было открыто. Я прищипывала боковые отростки у томатов, чтобы растения не растратили все силы на многочисленные побеги, вместо того чтобы плодоносить. А когда Бабуля подошла к двери в сад, чтобы поговорить, я распрямилась и положила ладони на талию. Солнце уже взошло, но под кронами деревьев все еще лежали предрассветные тени.

Я вставала и принималась за работу, как только за окном начинали петь птицы.

Каждый день у Бабули находилась для меня дюжина поручений и заданий. И я была так поглощена ими, что по вечерам падала в кровать куда раньше, чем это получалось бы у меня в Ричмонде. Еще я вроде как перезаряжалась. От праздности я на стены лезла. Так что лучше было давать рукам и голове работу. Занятия на открытом воздухе наполняли меня солнечным теплом. Земля в руках и под ногами успокаивала. Я ела и пила то, что мы сами производили. При этом все ингредиенты я постоянно дегустировала, изучая их вкус, силу действия и свойства.

Умение сосредоточиться на чем-то малом — на листьях, корешках, стеблях и лепестках — помогло мне осознать собственную незначительность для мирового устройства. И одновременно с этим всеобщая взаимосвязь вещей предстала передо мной так ясно, как никогда прежде.

Я пропалывала и поливала грядки и в то же время сама укреплялась и внутренне росла. Порой работа у Бабули казалась мне пасторальным приключением, а не чем-то серьезным. Но каждый раз, когда в моем поле зрения оказывалась женщина из секты, я осознавала, что и новая моя жизнь несвободна от опасностей. С тех пор как я столкнулась с преподобным Муном, прошло две недели. Но на память до сих пор приходило то, как зловеще сектантки повторяли за ним его слова. В чем еще проявлялось их беспрекословное, запрограммированное повиновение? И выльется ли их любопытство во что-то большее, нежели боязливое наблюдение с расстояния?

— У тебя ведь нет аллергии на медоносных пчел? — поинтересовалась Бабуля. Я заметила, что сегодня незаметно и следа от ее привычной бодрости. Раннее утро она встретила с кругами под глазами — странно похожими на тени в ее саду.

Последние несколько дней моя наставница передвигалась медленнее обычного, и время от времени у нее скрипели суставы. Я замечала, как она, вздыхая, массирует локти и колени, когда думает, что никто не видит.

— Нет. Пару раз меня кусали, но ничего особо не опухало, — ответила я и потерла руки друг о друга, будто надеясь, что хлорофилловые следы от веток помидоров получится так запросто стереть. Кончики пальцев у меня останутся зелеными, пока я не очищу их мылом и щеткой для ногтей.

— Нужно будет взять велосипед и тележку. Сэди припасла для нас немного меда с недавнего урожая. Пасека находится недалеко от города, — продолжала Бабуля. — Надень обувь попрочнее. Никаких сандалий. Все остальное она тебе выдаст.

Пару раз я уже пользовалась громоздким трехколесным приспособлением, которое Бабуля называла велосипедом. Когда-то у него была яркая красно-белая рама, но цвета давно выцвели и превратились в почти однородный оттенок, большую часть которого составлял теперь уже цвет ржавчины. Он дребезжал и ходил ходуном под ездоком. Обычно я отрывалась от потрескавшегося винилового седла, чтобы не отбить себе все кости. Передач у него не было, так что просто крутить педали уже оказывалось задачей не для обычных смертных — что и говорить о том, когда к нему еще тележка крепилась. Координаты «недалеко от города» тоже не звучали многообещающе. Как и перспектива «заманивать маток в ульи».

Но, даже задумавшись о том, что задание будет не самым приятным, я вновь обратила внимание на темные круги под глазами у Бабули. У нее были весьма эксцентричные представления по поводу перечня обязанностей помощника, но она дала мне крышу над головой. До сих пор я точно не знала, как долго смогу злоупотреблять этим гостеприимством, зато знала наверняка, что не позволю ей отправиться за медом самой.

— Всю жизнь видела мед только в баночках, — сказала я. — Будет увлекательно.

— С тех пор как у матери Сэди случился инсульт, она ухаживает за пасекой в одиночку. Сегодня помощь будет ей весьма кстати, — отозвалась Бабуля. — Но это не единственная причина, по которой я прошу тебя к ней поехать. У пчел ты сможешь многому научиться. Прислушивайся. Наблюдай. Делай так, как говорит Сэди, и ничего не бойся.

— Ну, укусов я не боюсь, — заверила я Бабулю, вытирая ноги о плетеный коврик и поднимаясь на заднее крыльцо. Перед поездкой нужно было вымыться и переодеться.

Бабуля улыбнулась, и блеск ее глаз почти рассеял темные круги.

— Случаются и укусы. Но я имела в виду другое, — ответила она. ***

Весь путь до пасеки, который пролегал по извилистым тропкам, Бабулино «случаются и укусы» никак не шло у меня из головы. Давая путевые указания, она как будто рассчитывала на то, что я прекрасно ориентируюсь в переплетениях проселочных дорог, часто представлявших собой просто колею в грязи без асфальта или гравия. Выехав за пределы города, я снова поразилась тому, какая тишина и уединение здесь царили. Единственным, что эту тишину нарушало, был протестующий скрежет велосипеда… Ну и еще — мои тягостные вздохи по поводу того, что «недалеко» оказалось категорически не близко для моего нынешнего уровня физической подготовки.

И это притом, что тележка, которая катилась вслед за велосипедом, была пока пуста.

Сколько вообще весит мед?

К тому времени, как я добралась до яблоневого сада, около которого следовало искать подъездную дорогу к пасеке, я уже предвкушала тяготы обратного пути.

Яблони цвели пышным цветом. На горе они зацветали позднее, чем в долинах внизу. Подул приятный ветер, и облако бледно-розовых лепестков сорвалось с ветвей и закружилось в воздухе, словно залитые румянцем снежные хлопья. Дорога внезапно пошла под уклон, и я смогла дать ногам отдохнуть и подставила лицо падающим лепесткам. То ли вопреки усталости, то ли благодаря ей я наслаждалась их нежными, как крылья бабочки, прикосновениями. Аромат у них был едва уловимый. Легкая, ненавязчивая сладость. Но я все равно вдохнула полной грудью. Дорога меня вымотала. Теперь я могла перевести дух и даже на несколько секунд прикрыть глаза. Звук приближающейся машины привел меня в чувство.

Я крепко обхватила руль и максимально увела велосипед к левому краю дороги — так, чтобы дать автомобилю место для обгона. Когда он этого не сделал, я осторожно оглянулась назад. За мной ехал темный седан — то ли серый, то ли просто пыльный, разобрать было нельзя, — и от меня и моей тележки он держался на подозрительно малом расстоянии. Седан был старый и массивный. Капот у него был такой длинный, что разглядеть за ним водителя в кабине не получалось — только невнятный силуэт за немытым, бликующим лобовым стеклом. Так что до того, как отвернуться и посмотреть обратно на дорогу, мне удалось увидеть только очертания громоздкой тени в водительском кресле. По краям колеи росла высокая трава. В густых зарослях скрывались канавы, глубину которых нельзя было угадать — попасться могли и неглубокие ямки, и бездонные провалы. Съезжать дальше на обочину было опасно.

С момента аварии прошло не так много времени. От воспоминаний о визге колес и криках Сары сердце бешено забилось. Сегодня дождя не было. Солнце проливало на мир радостный утренний свет. Но автомобильный двигатель громко шумел за спиной. Показалось, что мои икры обдало его жаром. Нет, это было невозможно — но я все равно старалась быстрее крутить педали. Вокруг все еще кружились лепестки цветков яблони, но теперь их поцелуи приходились на онемевшие щеки.

Я оказалась одна в абсолютной глуши.

Когда машина пошла на обгон, я перестала так интенсивно крутить педали, но и седан пополз медленнее. Сантиметр за сантиметром сбоку от меня появлялся капот, а маячивший сзади корпус казался монстром из стали и резины. Я вновь повернулась в попытке понять, что за водитель станет красться в хвосте у велосипедиста. Все, что удалось увидеть, — какая-то белая вспышка от гримасы, отдаленно напоминающей улыбку, а потом машина вдруг взревела и резко ускорилась. Защитный рефлекс заставил меня дернуть руль, и под возмущенное дребезжание колес я съехала в траву. И не расшиблась только благодаря этим самым зарослям. Зелень обвилась вокруг ржавых спиц и не дала велосипеду сорваться в канаву.

Шлема на мне не было, но, если бы водитель решил меня переехать, от любой защиты оказалось бы мало толку.

Облегчение долго не продлилось. Я слезла с велосипеда и старалась устоять на дрожащих ногах, когда седан вдруг затормозил. Красное свечение стоп-сигналов мерцало в тени деревьев, нависавших над изгибом дороги. Может, водитель понял, что спровоцировал? Или остановился посмотреть, все ли со мной в порядке? Почему-то в правдоподобности этих версий я сомневалась. Заминка становилась все более зловещей. Я представила, как недобрый взгляд рассматривает мое отражение в зеркале заднего вида. Мои руки разжались и отпустили руль велосипеда. Сначала я собиралась вытащить его из кустов обратно на дорогу. А теперь все до одной мышцы в теле дрожали и напрягались, готовясь к бегству.

Водитель выйдет из машины и попытается добраться до меня пешком? Или постарается во второй раз уж точно меня переехать?

Можно бросить велосипед и укрыться во фруктовом саду.

Именно такое решение я и приняла, когда задние фонари седана погасли, сигнализируя, что педаль тормоза отпустили. Но не успела я рвануть к яблоням, как шум еще одного двигателя заставил меня оглянуться на дорогу позади. Приближающийся алый пикап сверкал на солнце. Возможно, его увидел и водитель первого автомобиля. Может, он и правда остановился лишь затем, чтобы убедиться, что со мной все нормально. Только мысль, что человек в темной машине имел недобрые намерения, вросла в позвоночник с ледяной определенностью. Но разве это не нелепость? Я не могла знать наверняка.

Пикап приблизился, а незнакомка, сидевшая за рулем, приветственно посигналила. Стекло водительской двери было опущено, и ветер развевал длинные густые темно-русые волосы с проседью, на которой играло серебристыми бликами солнце. Пикап проехал мимо, и очень скоро женщина резко выкрутила большой руль и свернула на гравийную дорогу, подходившую под описание Бабули.

Седан исчез.

Дрожащими руками я взялась за раму, чтобы вытащить велосипед обратно на дорогу. Очень хотелось вновь увидеть дружелюбное лицо. Я последовала за красным пикапом с чувством облегчения. Если бы седан решил вернуться, то уже не застал бы меня в одиночестве. Об обратной дороге можно будет поволноваться потом.

Через несколько десятков метров подъем стал крутым, и мне пришлось слезть с трицикла и просто толкать его в гору. К счастью, толкать было куда легче, чем крутить педали. Сердце успокоилось. Лед внутри начал таять. Уже не было уверенности, что мне действительно грозила опасность.

У меня было время, чтобы перевести дух и вспомнить Бабулины слова: «Случаются и укусы. Но я имела в виду другое».

Впрочем, довольно быстро показалась группа ульев, которую велела найти Бабуля. Двенадцать приземистых грязно-белых ящиков с рамочными перекрытиями были расставлены в форме пологой дуги: будто раскрывали объятия и принимали в них яблочный сад. Даже не подходя вплотную, я увидела, как пчелы роятся вокруг. Я не заметила их хранительницу, но на обочине был припаркован успевший запылиться алый пикап. Опущенный откидной борт демонстрировал множество разнообразного пчеловодного инвентаря. Похоже, все это дожидалось меня.

Когда я подошла ближе, воздух наполнило гудение тысяч крылышек. Я тонула в этих вибрациях. Пчел было не просто слышно — я их чувствовала. Жужжание отзывалось в груди. На коже. Глубоко во внутреннем ухе. Волна звука казалась разумным существом. Я ощущала, что не одна.

Мое внимание привлекло какое-то движение, и я заметила сарай, который раньше был скрыт кузовом пикапа. Я увидела его хозяйку и узнала по волосам с серебристыми прядями. Вероятно, это и была Сэди: выглядела она заметно старше меня, но в то же время куда моложе Бабули. Уверенные и стремительные движения свидетельствовали о многолетней привычке к активной деятельности, и ничто не говорило о том, будто в ближайшее время эта активность собирается пойти на спад. Женщина подняла руку в приветственном жесте. Я неловко помахала в ответ, подойдя ближе.

— Поверить не могу, что ты весь путь сюда проделала на этом драндулете! — воскликнула она.

Только теперь я задумалась о том, что пикап тоже ехал по направлению от города. Почему Бабуля не договорилась, чтобы меня подвезли, а решила отправить сюда на трехколеснике?

— Свежий воздух и физические упражнения, — ответила я сама себе, пожав плечами. Если она знала Бабулю, знала и то, как та боготворит природу. Старушка отказывалась водить машину и, несмотря на свои почтенные годы, передвигалась по городу исключительно пешком. И от меня ждала того же. За короткое время, проведенное мною в Морган-Гэпе, легкий загар успел пробиться к коже через солнцезащитный крем.

— Бабуля иногда хватает через край, — сказала Сэди. — Когда она была помоложе, то облазила и объездила на велосипеде эту гору вдоль и поперек. Сама добиралась во все уголки, где в ней нуждались. Сейчас она соглашается на поездку на машине, если нужно попасть куда-то очень далеко, но сама наотрез отказывается учиться водить. Не изнуряй себя чересчур и не бойся время от времени говорить «нет», если она слишком много требует. Ей полезно иногда слышать альтернативное мнение.

— Хорошо, буду иметь в виду.

— Ну и славно. Кстати, я — Сэди. Сэди Холл. А ты, стало быть, Мэл. Добро пожаловать на пасеку.

Сейчас она стояла достаточно близко, и я смогла разглядеть бороздки морщин у нее вокруг глаз: они вполне сочетались с проседью в волосах. Но еще я заметила широкие плечи и мускулистые руки и ноги. А выражение карих глаз было крайне живым и внимательным. Она тоже внимательно изучала меня. Оценивала достоинства. Или недостатки. Я инстинктивно выровняла осанку, но тут она указала на вещи в кузове:

— Там защитный комбинезон. И перчатки. Мне кажется, они должны подойти. Надень все это, и я познакомлю тебя с пчелами.

Пасека. Пчелы.

Не «моя пасека» или «мои пчелы».

Пространство вокруг все еще вибрировало от их гудения — звук был самый что ни на есть материальный.

— Когда доберешься до маски с сеткой, скажи — помогу застегнуть. На ней много молний и липучек, чтобы внутрь никто не проник. Обычно пчелы во время роения заняты исключительно королевой, но действовать все равно нужно осторожно, — объяснила Сэди.

Я отставила велосипед и подошла к пикапу. Перед тем как залезть в комбинезон, я позволила Сэди обмотать клейкой лентой края моих штанин и рукавов, чтобы они плотно прилегали к телу и не оставляли зазоров. Потом она помогла мне застегнуть все молнии и липучки комбинезона в районе шеи и рук. Застегивая и расправляя большой сетчатый капюшон вокруг моего лица, Сэди рассказывала:

— Иногда пчелы пугаются новых людей. Они куда лучше знают своих пасечников, чем принято думать. Особенно эти горные пчелы. Пасека здесь появилась еще задолго до рождения моей бабушки. Скорее всего, во времена, когда Морган-Гэп только-только начали заселять. И мы никогда не завозили пчел из других регионов. Мы увеличили число ульев за счет роения колоний и местных диких пчел. От этого здешние сделались более здоровыми и выносливыми. Но в то же время менее… ручными.

Внезапно на меня накатила неприятная волна, похожая на вспышку клаустрофобии. Сетка не закрывала обзор, но ее материя была достаточно плотной, чтобы изменить мое зрение и дыхание. А снаружи жужжание пчел походило на еще одну завесу, отделявшую меня от остального мира.

— Не переживай. Все будет хорошо. Я очень благодарна тебе за помощь, — заверила меня Сэди. Она легко похлопала меня по плечу, как будто чувствуя мое волнение. — Обычно мы занимались этим вдвоем с мамой. Но больше она этого делать не может.

— А пчелы не злятся на посторонних? — спросила я, прислушавшись к шуму в воздухе. Либо его звучание меняла маска, либо колония стала жужжать громче и на более высокой частоте. И, несмотря на защитный комбинезон, волоски у меня на руках встали дыбом — это было предупреждение?

Сэди взглянула на ульи, будто тоже заметив перемену в пчелином гудении. Ее ладонь на моем плече сделалась жестче, и несколько долгих секунд она не позволяла мне тронуться с места. Выше этой новой частоты звук подниматься не стал.

— Не беспокойся, — ответила она, закончив вслушиваться. Но моя сетка не помешала разглядеть немного нахмуренный взгляд Сэди.

На ней комбинезона не было. Ее защитная экипировка состояла из высоких резиновых сапог и резиновых же перчаток, джинсов и потертого холщового халата для сельскохозяйственных работ, который она застегнула у самого горла. Понаблюдав немного за ульями, Сэди достала из кузова еще одну шляпу с сеткой — казалось, раньше она не видела такой необходимости, а теперь передумала.

— Я, как приехала, зажгла фумигатор. Он там, рядом с сараем, — сказала Сэди. Теперь ее брови скрывала сетка, и по голосу мне было тяжело понять, звучит ли в этих словах озабоченность. Но ее движения остались такими же энергичными. Я пошла следом за ней. Комбинезон шуршал при ходьбе. Пусть он и добавлял неповоротливости за счет лишней ткани, которая должна была не дать пчелиным жалам добраться до кожи, но все же клаустрофобию сменило чувство надежности и безопасности. В саду или парке, где в воздухе вьется всякая разная гнусь, не бояться укусов легко. А теперь, ощутив рядом присутствие нескольких тысяч пчел, я почувствовала скачок адреналина и покалывание страха.

Фумигатор представлял собой потертый жестяной флакон с остроконечной крышечкой — увидев его, я почему-то вспомнила о «Волшебнике из страны Оз». У флакона был носик, из которого выходила, завиваясь в воздухе, тонкая струйка дыма. Сэди взяла жестянку в руки и показала, как при помощи нескольких нажатий на специальную помпу превращать эту струйку в облачка.

— Еще одна мера предосторожности. Так они не почувствуют феромоны, которые распространяют некоторые встревоженные пчелы. Как правило, они полностью поглощены новыми матками, и нам эта штука не требуется. Но на всякий случай… — Сэди еще раз взглянула на ульи. Под слоем сетки вместо ее лица была видна лишь тень, но настороженность в голосе я не заметить не могла.

Что-то было не так.

У меня встали дыбом волоски не только на руках, но и на шее. Колебания в воздухе не должны были воздействовать на меня через защитную одежду, но все равно воздействовали. Вокруг нас с Сэди по-прежнему вились пчелы, пока ее взгляд задержался на пасеке. Я переминалась с ноги на ногу, стараясь погасить рефлекторное желание сбежать, развитое у меня сильнее, чем у большинства людей.

Бабуля рассказывала, что пчеловодам приходится иметь дело с роением каждый год. Оно — часть естественного цикла жизни пчел. И то, как их хранительница внезапно насторожилась, удивляло. Только вовсе не реакция Сэди вызвала мое беспокойство.

Его вызвала реакция пчел. Причина глупее некуда. Я ведь никогда не работала с пчелами. Почти ничего о них не знаю. И, конечно же, не смогу понять, если их дрожащие крылья пытаются мне что-то сообщить.

Сэди, казалось, стряхнула с себя все тревоги. Она повернулась ко мне с прежней решительностью и указала на сарай:

— Там я храню плетеные ульи-колокола. К ним мы приманим маток и вылетевших за ними рабочих пчел, а потом пересадим в специально подготовленные деревянные ульи, — объяснила Сэди. Я принесла две полукруглые корзины. От них шел аромат свежей соломы и вместе с ним — приторный сладкий запах. — Осторожней с ними. Изнутри они промазаны медом. Некоторые пчеловоды для этого используют искусственные феромоны или прополис — смесь пчелиного воска и смолы. Но эти горные пчелы, похоже, предпочитают собственный мед.

Сэди держала фумигатор. У меня было по «колоколу» в каждой руке. По сравнению со всепроникающим гудением, эхом отдававшимся у меня в голове, все три вещицы казались малозначимыми.

— Что мне делать? — спросила я, стараясь не перейти на крик.

— Надо осторожно подойти к рою и предложить им плетенки. Маток найти нетрудно: их окружают пчелы, отделившиеся от своего родного улья. Сейчас покажу.

В конце концов, меня прислали помочь, и я последовала за ней, несмотря на мощный адреналиновый выброс и эхо пчелиного жужжания в голове. Если что-то вернуло уверенность Сэди, то и мне должно стать спокойнее.

Через защитную сетку я сперва не заметила, что направление ветра изменилось. В воздухе больше не парили лепестки цветущих яблонь. Вместо них я чувствовала, как рядом, задевая костюм и сетку, пролетают медоносные пчелы. Осознав это, я обнаружила, что вокруг Сэди, шедшей впереди, танцуют сотни маленьких насекомых. При этом она не делала вид, будто не замечает их, а замедлила шаг и стала идти более плавно и размеренно, словно могла улавливать реакцию пчел на мельчайшие изменения положения своего тела. Никаких резких движений. Никаких неосторожных шагов и разворотов. Я пыталась делать так же, но опыта у меня было куда меньше. Несколько раз в меня врезались пушистые «пульки». Были ли эти столкновения случайными или намеренными? Наверняка я сказать не могла. Может быть, пчел, нырявших мне навстречу, просто-напросто привлекали намазанные медом плетенки у меня в руках.

— Вот так, хорошо. Они возбуждены, но мы все делаем правильно, — сказала Сэди. Я не стала возражать: моя неопытность и страх, похоже, превращали обыкновенные пчелиные маневры в смертельные трюки. — Видимо, деревца, которые я посадила, сработали как надо.

Между ульями и невысокой деревянной оградой, отделявшей пасеку от сада, рядком был высажены молодые деревья. Стоило на них взглянуть, стало понятно, зачем они нужны: у двух из них нижние ветви облюбовали пчелиные стайки, которые окружили их, превратившись в живые, пульсирующие шары.

— Похоже, в этом году у нас появится два новых улья, — сказала Сэди. — Как я и думала.

В ее голосе слышались гордость и удовлетворение. И я была за нее рада. Искренне рада. Просто еще не до конца разобралась с тем, что она просит меня сделать.

Пока Сэди шла вокруг ульев к первому саженцу, у меня закружилась голова. Жужжание пчел в ушах продолжало нарастать и в конце концов сказалось на моей способности держать равновесие. Сэди перешла на жесты: молча показала, что нужно поднять один из плетеных ульев и открытым концом поднести его под пульсирующий рой. После этого начала горстями укладывать пчел в корзину. Они не сопротивлялись. И, оказавшись там, не пытались вылететь наружу — к ним добавлялись все новые горсти пчел, пока Сэди наконец не добралась до неплодной матки. Та заметно превосходила остальных по размеру, но я вряд ли смогла бы так же уверенно опознать ее среди прочих пчел, как это сделала Сэди.

Затем потомственная пасечница сунула руку в карман и достала оттуда какое-то пластиковое приспособление, напоминающее зажим для волос. Основная масса пчел теперь находилась в плетеном «колоколе», который я держала, но вокруг нас все еще летало достаточно тех, кто отбился от роя. Это изменилось, как только Сэди раскрыла пластиковую штуковину, а потом снова защелкнула, и матка оказалась в изолированной клетке. Когда знахарка убрала пойманную королеву в «колокол», большая часть отбившихся пчел последовала за ней. Лица напарницы я через сетки по-прежнему не видела и не знала, осталось ли на нем напряжение. Когда матка была помещена во временный улей, Сэди похлопала меня по спине, и я заметила, как ее плечи расслабленно опустились.

— Пустой улей уже готов, но сперва поставим плетенку на траву, чтобы пчелы пообвыклись, — сказала она. — Пока эти успокаиваются и едят, можем заманить второй рой.

Сэди помогла мне перевернуть «колокол» и поставить его на свежевыкошенной лужайке перед свободным ульем. Я готовилась к тому, что пчелы попадают вниз, но они крепко держались друг за друга и за плетеные стенки, увлеченно поедая подготовленное для них угощение.

— Ладно, теперь я подержу плетенку, а ты будешь ссаживать в нее пчел, — предложила Сэди.

Я неохотно выпустила из рук вторую корзинку. К пчелиному гудению я уже почти привыкла, да и прочности защитного костюма стала доверять, но сомневалась, что смогу — даже в перчатках — удерживать пчел в горстях секунды, которые занимает перемещение их от дерева к временному улью.

Но времени, чтобы собраться с духом, мне не дали: нас прервал рев автомобильного двигателя. Повернувшись к дороге, я увидела, что здесь объявился тот самый темный седан. И, вместо того чтобы припарковаться на гравии, за пикапом и Бабулиным велосипедом, он свернул на траву и покатил к ульям с такой прытью, будто водитель считал, что управляет спортивным внедорожником, а не катафалком. Даже сквозь рычание мотора и жужжание пчел я смогла услышать короткий вздох Сэди, когда седан затормозил в метре от крайнего улья. Она шагнула вперед, будто хотела оказаться между ним и хромированной решеткой.

Однако знахарка резко замерла, когда с водительского места выпрыгнул и пошел в нашу сторону мужчина в сектантской одежде. В руках он держал банку с медом, а потом замахнулся ею, будто намереваясь запустить подальше. Из-под полей черной широкополой шляпы выглядывало раскрасневшееся лицо. Двигался он, не обращая на пчел ни капли внимания.

— Преподобный Мун вас предупреждал. Всех вас предупреждал. Мы не допустим, чтобы ваша грязь попадала к нашим женщинам. Никаких лосьонов и отваров. Никаких мазей и бальзамов. Вашего нечестивого вмешательства мы не потерпим! — прокричал он.

Он поднял банку с медом над головой и швырнул. Она полетела по уродливой дуге в сторону головы Сэди, и та выронила из рук плетенку: то ли чтобы поймать банку, то ли чтобы заслонить лицо. Сектант полностью завладел моим вниманием. Я подняла руки и протянула в его направлении. Банка упала раньше, чем можно было предположить по ее траектории, и раскололась о камень у Сэди под ногами.

Но пролитый мед волновал меня в последнюю очередь.

В моем сознании не было ничего, кроме жужжания тысяч пчел. Их гудение переполняло голову — и теперь оно обратилось в ярость. Я даже не пыталась этому противиться. Она слилась с моей собственной. И я велела ей лететь туда, куда указывали мои простертые руки.

Только спустя четыре или пять крошечных живых «снарядов» сектант заметил, что стал мишенью. Его не защищал ни комбинезон, ни сетка. И когда пчелы касались его, они жалили. Шесть, семь, восемь, девять, десять…

Он напал на нас. А теперь у нас появилась защита. Вибрации в моем сознании и воздухе вокруг, кажется, проникли в самое сердце. Посторонний. Незваный гость. Захватчик. Впервые в жизни чужеродным элементом оказалась не я.

— Прекрати! — Я услышала дрожь в голосе Сэди прежде, чем осознала смысл слов. — Каждый укус — смерть. Их жизней он не стоит.

Остановиться я не могла. Не знала как. Я ведь не управляла пчелами. Они управляли мной. Я превратилась в живое скопление ярости и должна была защитить мой дом и мою королеву.

Теперь сектант вопил от страха. Пытался отмахиваться от пчел, которые окружили его со всех сторон. Он скакал с ноги на ногу и теперь уже не так рвался учить женщин тому, что им делать и как жить. Он дергался, будто марионетка на ниточках, пока пчелы всаживали в него жало за жалом.

— Мэл, опусти руки и закрой глаза. — Эту команду дала не Сэди. Та не проронила ни слова. Но голос был мне знаком. Я оглянулась в сторону, откуда он доносился. — Опасность никому больше не грозит. Он не сможет причинить вреда Сэди или пасеке.

Должно быть, Джейкоб Уокер подошел со стороны сада. Перелез через ограду и двинулся к нам с поднятыми руками, будто перед ним был человек, наставивший на него заряженный пистолет. Но звук спокойного, глубокого голоса смог прервать жужжание разозленных пчел. Я моргнула. Тряхнула головой. Шум в голове затух. И руки опустились.

Биолог остановился в нескольких шагах от меня, давая возможность осмыслить то, что только что случилось, — но прежде, чем мне это удалось, сектант истерично прокричал искаженную молитву об избавлении.

Мы с Уокером оглянулись на Сэди, но той перед нами уже не было. На ее месте возник гигантский рой, обводящий ее силуэт со всех сторон. Руки ее были вытянуты по бокам. Ноги — расставлены на ширину плеч. Сетку на лице облепила живая стена из пчел, да и на всем остальном теле тоже образовался покров из тысяч танцующих пчелиных тел.

Мы оба одновременно шагнули к ней. При этом я совершенно не понимала, как ей помочь. Могла ли она дышать? Ужалят ли они ее? Но мы оба замерли, когда она начала говорить:

— Приходить сюда было ошибкой. Мы будем защищать дом. Всегда. — Звучал не один только голос Сэди — его усиливали вибрации и трепет тысяч крыльев. И этот голос не был прежним: на него словно повлияло единое сознание пчелиной колонии — феномен, которого я никогда по-настоящему не пойму. В голосе не было ни капли страха.

Сектант уже бежал к открытой двери своей машины. Он успел пару раз поскользнуться и всякий раз визжал, пытаясь удержать равновесие. С этого расстояния мне было видно, что один его глаз уже опух, а все лицо покрылось волдырями. Еще мне показалось, что рот его тоже разъехался во все стороны, и с его губ больше не слетало молитв, запятнанных женоненавистничеством.

Шины седана закрутились, оставляя в земле глубокие рытвины, — водитель вдавил педаль газа в пол. Когда он выбрался с травы на гравийную дорожку, то мигом ускорился и под визг колес умчался восвояси. Я подбежала туда, где стоял сектант. Землю усеивали мертвые и умирающие пчелы. Сотни. Глаза обожгло слезами. Я не понимала, что случилось и что именно я натворила. Но я точно сделала что-то плохое. Тогда я обернулась в сторону облепленной пчелами Сэди, чтобы принять любой вердикт, который она вынесет.

Но пчел на Сэди уже не было.

Уокер подошел к ней и помог снять шляпу и защитную сетку. Не испугавшись пчел. Даже если его и жалили, ничто этого не выдавало. Он ни разу не попытался от них уклониться. Еле-еле найдя в себе силы, я к ним приблизилась. Свидетельство бойни, которую я спровоцировала, осталось за спиной. То яростное жужжание осталось лишь отзвуком в моей памяти. Хватка свирепого защитного инстинкта ослабла, вброс адреналина прекратился, и меня начало потряхивать.

— Мне очень жаль, — сказала я.

Сэди на меня не взглянула. Может быть, видеть мое лицо ей было невыносимо. Лицо убийцы пчел. Или же знахарка просто вымоталась: она оперлась на ближайший улей так, будто не могла стоять без поддержки. Облако из пчел, до этого покрывавшее ее тело, снова распалось на отдельных особей. Многие вернулись в ульи, но многие нерешительно кружились возле входов, словно тоже были потрясены.

— Я пришел к Сэди, чтобы рассказать про дикий улей, который мне попался. На дереве, в которое год назад молнией ударило, — объяснил Уокер. Хотя никто из нас не спрашивал, как он здесь оказался. Не знаю, как к этому относилась знахарка, но сама я уже начала привыкать к его внезапным появлениям. Особенно если происходило это в разгар неприятностей.

— Я сама виновата. Не знала, что ты можешь слышать их и помогать им, — сказала Сэди. Она наконец-то посмотрела на меня. Разозленной она не выглядела — лишь смирившейся. — Они бы в любом случае на него напали. Ты просто указала им направление. Помогла им объединиться для общего дела. Меня это потрясло. И я попыталась перенаправить их. Позвала домой. Ко мне, — добавила она.

Я потихоньку перестала дрожать. Усталости или переутомления я совсем не чувствовала, а вот Сэди, судя по всему, нужно было помочь дойти до пикапа. В самом деле я управляла пчелами? И указала им цель для атаки? Как только я услышала их жужжание, добравшись до пасеки, то почувствовала нечто странное — этого я отрицать не могу. Тот шум, казалось, забрался мне в голову. И даже несмотря на плотный защитный комбинезон, я чувствовала, как в меня врезались пчелы, пока шла к ульям вслед за Сэди. Возможно ли, что некоторые из них следовали за мной так же, как обычно — за ней? Сознательно я их не подзывала. Даже если бы захотела — не знала как.

Уокер отошел от нас. Он подбирал вымазанные в меду осколки банки, стараясь не задеть пчел, прилетевших на запах. Как он узнал? И как он узнал, что мне нужно было сделать?

— Бабуля не ошиблась, — тихо, так, чтобы слышала только я, сказала Сэди. — Тебе нужно глубже погрузиться в обучение. Раньше ты всего сторонилась, но теперь кое-что изменилось, и тебе нужно будет разобраться в том, как со всем этим быть.

— Я занимаюсь с лечебником и помогаю Бабуле, — ответила я. Но мой голос дрогнул. В мои слова проникла здоровая доза скептицизма, который помогал мне выжить бесчисленное количество раз. Одно дело — почувствовать эмоциональную связь с Лу благодаря ее волшебной музыке. Но стать одержимой разъяренными пчелами — совсем другое.

Я почувствовала злость пчел. Она перемешалась с моей собственной и заставила ее возрасти, и я не представляла, как контролировать эту связь. Джейкоб Уокер помог мне прийти в себя. Он вмешался и не позволил мне угробить половину пасеки.

Сэди была права. Я не знала, как справиться с тем, что со мной происходит. И не разобралась бы в одиночку. Я изучала лечебник, но пропустила ценный урок: травницы и целительницы верят в силу общности. Я многое узнавала о том, как все в природе связано, но какую-то часть себя по-прежнему держала в непроницаемой изоляции. Мой рюкзак был всегда собран на случай бегства. Я точно не была готова к внезапному тотальному и всепоглощающему единству с пчелами.

Мне всегда казалось, что особый дар Сары был естественным продолжением ее самой. Если ей удалось передать мне хотя бы малую часть своей сонастроенности с миром природы, то я, вне всяких сомнений, обращалась с ней крайне неумело.

Сэди похлопала меня по плечу. Почувствовала ли ее ладонь мой непрекращающийся трепет? На всякий случай я шагнула в сторону, и Сэди без возражений опустила руку, хотя во взгляде ее читалась грусть. Уокер закончил очищать осколки, но к нам не вернулся. Он остался стоять на том же месте, глядя на меня из-под нахмуренных бровей.

Благодаря пчелам обнаружилась моя величайшая слабость. Та, которую я сама в полной мере не осознавала. Единство с другими меня ужасало. И если успешность моего обучения у Бабули зависела от моей способности полностью объединять свое «я» с кем или чем бы то ни было, то тогда меня неизбежно ждал провал.