Шепоты дикого леса

Глава двадцать восьмая

В одиннадцать вечера мой мобильник завибрировал. Бабуля провела несколько часов в напряженном ожидании, но затем задремала на диване после легкого ужина. Овощного супа, который я достала из холодильника и разогрела, хватило на две кружки, и мне удалось уговорить Бабулю съесть большую часть одной из них, пока сама я потягивала другую. Услышав сигнал телефона, старушка села и, прищурившись, наблюдала за мной, пока я отвечала. Будь она в лучшей форме, то, вероятно, предвидела бы содержание разговора еще до того, как я его пересказала.

— Приготовь спальню на первом этаже, — без предисловий велела Сэди. — Ожидаются гости.

Бабуля уже успела сплавить мне кое-какую мебель с чердака своего городского дома. На всякий случай. Тогда я обрадовалась, что смогу обставить пустовавшую комнату Мелоди. Теперь же я узнала, для чего она может понадобиться. Я поставила там одноместную деревянную кровать и комод с видавшим виды зеркалом. Застелив простыни и наволочки, полученные от Джойс, я привела комнату в должный вид — тут могла разместиться как Бабуля, так и кто угодно другой.

— Сэди сказала ждать гостей. И приготовить спальню, — сказала я, поблагодарив пасечницу и повесив трубку.

— Могла бы и не повторять то, что мы уже знаем, — проворчала Бабуля, однако напряжение, не дававшее ей сомкнуть глаз несколько часов, ушло. Короткий сон помог ей восполнить силы. В ее позе читалось спокойствие, будто она была готова действовать в соответствии с тем, что должно было произойти.

Никто из нас не вздрогнул, когда раздался глухой стук в заднюю дверь. Я поднялась с кресла, чтобы отпереть замок, радуясь, что с ожиданием покончено. Когда одновременно с тем, как я отодвинула щеколду и открыла дверь, прозвучал крик младенца, Бабуля вскочила с дивана.

— Лорелея! — выдохнула я, но больше ничего вымолвить не смогла: фигура в изодранных одеждах до этого опиралась на дверь. И когда я резко ее распахнула, девушка не расшиблась об пол лишь благодаря мне. Я кинулась ей навстречу и ухватила под руки повыше локтей, прижавшись грудью к маленькому свертку, который она держала. На нем была кровь. Много свежей крови. От нее и ее свертка эта кровь оказалась и на мне, размазываясь по рубашке.

— Ей надо в комнату, — велела Бабуля. — Лорелея, мы сейчас уложим тебя в теплую постель. Не бойся. Мы тебе поможем.

— Все будет в порядке, — добавила я. Но голос дрогнул: я пыталась убедить в этом не столько новоиспеченную мать, сколько себя. Под пятнами крови лицо Лорелеи было белым, как лист бумаги, а волосы — влажными и спутанными. Ее одежда не отделалась только пятнами крови — она была разодрана и перепачкана грязью.

— Умница. Спеленала малыша куском подола. То, что он плачет, — это, милая, хорошо. Значит, легкие сильные. Воздух очищает дыхательные пути. Ты все правильно сделала, — приговаривала Бабуля. Она подхватила мать и ребенка с противоположной стороны, и вдвоем мы отвели Лорелею в подготовленную комнату. Быстро та идти не могла, и я чувствовала, как ее тело сотрясает дрожь. После того как она оторвала подол на пеленки, платье закрывало ей ноги только выше колена.

Я метнулась к кровати и откинула лоскутные одеяла, но верхнюю простыню оставила. Под двумя слоями простыней и чехлом матрас был достаточно защищен.

— Принеси стопку чистых полотенец и мою корзину. И включи горячую воду по пути, — скомандовала Бабуля. Ванна располагалась рядом с нижней спальней. Так я могла быстро обмыть Лорелею и ребенка, пока Бабуля оценивала их состояние.

К тому моменту, как я вернулась с полотенцами, Бабуля уже закатала рукава и вымыла руки до локтей. Положив полотенца рядом, я последовала ее примеру.

— Лорелея, я сейчас посмотрю, как дела внизу: мне нужно убедиться, что все, что нужно было преодолеть, ты преодолела. Потом вымою тебя и поставлю послеродовую прокладку, хорошо? Через мои руки прошло множество женщин на этой горе, и ты, похоже, почти со всем справилась сама, — объяснила Бабуля.

— Я перекусила пуповину, — сказала Лорелея. Пока Бабуля осматривала и подмывала ее, я смачивала полотенце, а потом аккуратно смыла кровавые разводы с лица девушки. Никогда раньше не присутствовала при родах или непосредственно после. Мое собственное лицо покрылось потом, а руки тряслись. Всегда считала себя крепким орешком, но на самом деле я еще не видела никого смелее и отчаяннее Лорелеи.

— Молодец. Точно так и надо было, — приговаривала Бабуля. Закончив обтирать бедра и ноги Лорелеи, она попросила ее поднять поясницу выше и подложила под нее два слоя полотенец, прежде чем поставить ей сделанную из туго свернутых бинтов прокладку. — Ну вот. Сухо и чисто.

Я отнесла все использованные полотенца в ванную, замочила и прополоскала их перед тем, как положить в корзину для более тщательной стирки. Бабуля пришла следом за мной помыть руки. Нам обеим нужно будет переодеться после того, как мы закончим.

— Сейчас осмотрю ребенка. У тебя нет сорочки или ночнушки с пуговицами спереди, чтобы Лорелея попробовала покормить малыша? У нее шок. Чем теплее ей будет, тем лучше, — сказала Бабуля.

Я поднялась к себе в спальню и принесла фланелевую рубашку от пижамы Сары. Я решила ее оставить, несмотря на то что мне она была мала. Мягкая, с длинным рукавом, она идеально подходила. Вместе с ней я захватила флисовое покрывало, которое куда лучше годилось для ребенка, чем обрывок окровавленной ткани.

— Девочка, да притом какая славная, — сказала Бабуля. — Десять пальчиков на ручках. Десять пальчиков на ножках. Здоровые легкие. Молодец, мамочка. Молодец.

Бабуля вытерла малышку, а затем продезинфицировала и подрезала пуповину, которую Лорелея отчаянно перекусила. Новорожденная плакала и лягалась, лежа на полотенце на дальнем конце кровати, а ее мать, полусидя на подушках, не могла оторвать от нее глаз.

— Я знала, что будет девочка. Мне она снилась. Она просила меня сбежать, — сказала Лорелея. Я поднесла ей рубашку и помогла продеть руки в рукава. Хоть дрожь у нее и прекратилась, во фланелевой пижаме ей будет еще удобнее.

— Пора прикладывать, — сказала Бабуля. — Ей нужен телесный контакт с матерью.

Тут Бабуля кивнула мне, а у меня перехватило горло: изнутри меня переполнял жар переживаний, которых я раньше никогда не испытывала. Руки отказывались шевелиться. Я не могла тронуться с места.

— Возьми ее и положи матери на грудь, — объяснила Бабуля. — Ничего особенного.

Само собой, мне это казалось непостижимым. Я никогда не держала на руках новорожденного. Никогда не укладывала его к матери на грудь. Такая простая вещь. Такая просто потрясающая вещь. Я была не в силах пошевелиться.

— Опыт и мастерство лучше всего угадываются по тому, как твердо действуют руки, знаешь ли. Конечно, многому еще придется научиться. Очень многому. Но для начала нужны лишь трудолюбивые руки и любящее сердце. И не отмахивайся. Я ведь успела тебя узнать. Такая напористая. Да еще поди подступись к тебе — шкура, что у носорога. Но и руки, и сердце — что надо. Просто пока ты не привыкла им доверять, — сказала Бабуля.

Я не просто жила в диколесье — диколесье жило во мне. Я смогла пустить корни, обрести новые силы и стать частью цикла.

Бабуля наклонилась и подняла с кровати тихо всхлипывающего младенца, и только тогда я смогла выпустить весь тот воздух, что, сама не подозревая, сдерживала в легких. Но прежде, чем они опустели, Бабуля переложила извивающуюся малышку мне на руки. Инстинктивным жестом я прижала ее к груди. Она прислонилась ко мне, надеясь найти источник питания, и я тут же поспешила к другому краю кровати, игнорируя наворачивающиеся слезы.

— Моя девочка, — сказала Лорелея. — Моя маленькая девочка.

Я неуклюже наклонилась и положила новорожденную на грудь ее матери. Бабуля не оставила меня без подмоги: опытными морщинистыми руками она помогла Лорелее разместить девочку так, чтобы ее головка оказалась в нужной позиции. Когда малышка начала сосать, похныкивание сменилось бодрыми чмокающими звуками.

— Ты поступила правильно, Лорелея. Дочь желала тебе только хорошего, — сказала Бабуля. — Всегда будь внимательна к снам. — После этого она потянулась к краям пижамы и запахнула их на спинке младенца, чтобы не просквозило. Потом мы вдвоем накинули на ноги молодой матери лоскутное одеяло.

Лишь тогда я вспомнила, что Лорелея — молодая беглянка, скрывающаяся от человека с очень влиятельными друзьями в городе. ***

Бабуля заварила для Лорелеи травяной отвар, который должен был помочь ее матке активнее сокращаться и стимулировать работу молочных желез. Пока что, как объяснила Бабуля, ребенку достаточно желтоватого молозива, которое материнский организм выработал за недели, предшествующие деторождению. Однако кружка горячего, настоявшегося травяного отвара поспособствует тому, что у нее появится питательное грудное молоко.

— А что, если мы не заметили какую-то проблему? Разве ей не нужен медицинский уход? — шепотом спросила я на кухне.

— Женщины испокон веков рожали дома. Особенно здесь, на горе. Не думаю, что, начни Лорелея рожать в поселении своей общины, ее повезли бы в больницу, — заметила Бабуля. — Но с медицинским осмотром мне было бы спокойнее. Чтобы знать наверняка. Однако сегодня вывозить ее куда-то небезопасно. И этого точно не стоит делать, пока местность прочесывают. Нам нужно договариваться с другими. Подумать, кого можно попросить об одолжении, чтобы доставить ее в Шарлотсвилл или Ричмонд.

— Вы уже делали это раньше, — догадалась я. — Помогали женщинам из секты сбежать.

Бабуля опустилась в кресло. Сейчас она выглядела лет на пятьдесят старше, чем в начале вечера.

— Матерей вызволить тяжело. Детей — проще. Можно представить все как выкидыш. Или даже скрывать беременность до самого конца. Ты удивишься, как мало сектантки знают об устройстве собственного организма. Пожилых или зрелого возраста женщин там немного. По продолжительности жизни они остаются на показателях начала прошлого века. Недостаточное медицинское обслуживание. Многочисленные беременности. Плохое питание и суровый быт. Лорелея правильно сделала, что решила сбежать.

Мы умылись и переоделись в чистое, но внезапно я вспомнила о кровавом пятне на ночной рубашке Мелоди Росс. На той самой ночной рубашке, в которой она была, когда Сара обнаружила ее повешенной на ветви белой акации.

Кровь была не ее.

И выглядело пятно так же, как пятна, которые сегодня оказались на Бабулином платье и моих джинсах.

— В ночь своего убийства Мелоди помогла сектантке родить ребенка, — негромко произнесла я.

Всегда будь внимательна к снам.

— Мелоди противостояла преподобному Муну, однако, в отличие от большинства из нас, она отважилась делать это в открытую, — ответила Бабуля. — Мы сами не могли доказать, что это он ее убил. А шериф всегда в кармане у Морганов, и участие Хартвелла заставило его отца спустить все на тормозах.

Лечебник лежал на буфете. Но Бабуле не было нужды сверяться с ним. Правильный букет трав уже был припасен в одном из ее карманов, а вот я пролистала до нужной страницы, чтобы ознакомиться с рецептом. Может быть, однажды мне самой придется его готовить. Сердце. Руки. Они у меня были. А что еще важнее — мне все сильней хотелось дать им работу. Чтобы помогать. Посыл был простым. Он был у меня всегда. Здесь, в Морган-Гэпе, рядом с диколесьем и благодаря Бабуле, я все острее ощущала это стремление.

Когда я держала на руках новорожденную, те мелочи, которыми я стремилась обеспечить ее безопасность и комфорт, казались значительными. Мелочи были важны. Хоть скорбь все еще оставалась сильной, работа ее притупляла. Благодаря снам я стала лучше понимать Сару и Мелоди. И таким образом эти сны приблизили меня к пониманию самой себя.

— Похоже, Мелоди оставила нам подсказки, ведущие к ее убийце, — сказала я. Затем поднесла к наставнице лечебник и, перелистывала его, указывала на изображения лун и сердец. — На фоне других иллюстраций эти особо не выделяются. Но если сравнить их все, что есть в книге, можно заметить, что они выполнены одним и тем же угольным карандашом и одной и той же рукой, — объяснила я. — Мелоди знала, что ее отпор Муну чрезвычайно дерзкий. Шепот диколесья мог подсказать, что и со стороны Хартвелла ей угрожает опасность. И через рисунки[10] она хотела предупредить дочь, не прибегая к словам.

— Но тот, кто ее убил той ночью, разорвал книгу, — вздохнула Бабуля. — Я годами ее восстанавливала. А Саре уже не пришлось увидеть ее вновь после того утра.

— Вы отослали ее отсюда. Ради ее же безопасности. Но они ее нашли. Годами не прекращали поиски и нашли, — продолжила я и, вернув фолиант на буфет, присела на подлокотник кресла рядом с женщиной, которая пыталась уберечь мою лучшую подругу.

— Или тебя. Они могли найти тебя, — ответила Бабуля. — Я отправила Сару к тебе. Не хотела, чтобы она осталась совсем одна после потери матери. Не знала, как еще поступить.

Я поняла, что присела очень вовремя. Бабуля вдруг стала казаться совсем древней, будто тайны, которые она так долго хранила, выпили из нее все соки. Она больше походила на мумию, а не на знахарку, когда сухими, потрескавшимися губами произнесла то, к чему я не была готова:

— Ты родилась здесь. На этой горе. В этом доме. Мелоди помогла тебе родиться. В то время она сама была беременна. И свой первый вдох ты сделала прямо рядом с ее животом, когда от Сары тебя отделяла лишь утроба ее матери. Я тоже присутствовала. В те дни, когда была бодрее и энергичнее, я часто помогала принимать роды. И это я через неделю унесла тебя с горы, посадив в рюкзак-кенгуру и погрузив на спину. А твоя мать вернулась в общину. Она утверждала, что у нее был выкидыш. Но, разумеется, могилки твоей никто не нашел.

— Но Сара же старше меня. На год, — возразила я.

— Спустя несколько лет я изменила тебе дату рождения. В то время, если роды происходили не в больнице, такое было проще провернуть, — объяснила Бабуля. — В городе много тех, кто когда-то приехал на заработки из этих мест. Если попросить их подписать действительно нужные нам бумаги — они подпишут. Ты была старшей, более опытной сестрой, в которой Сара так нуждалась, когда уехала отсюда.

— А как вы меня нашли, когда решили отослать Сару? — спросила я. — Вы ведь не ведете учет всех сектанток и их детей, которым помогли.

— Свои записи мы делаем так, чтобы никто посторонний в них ничего не понял. Я ведь храню рецепты, которые составляю сама. Где-то сделаю пометку, где-то нарисую завиток, чтобы вспомнить, что нужно. Так и отмечали каждое рождение. Каждого малыша. Так делали все мы. Все знахарки горы, которые отказывались мириться с этим произволом, — сказала Бабуля. — Но до убийства Мелоди я была недостаточно бдительна. Визиты в больницы. В дело оказалось вовлечено множество людей, чья неподкупность была под вопросом. Только когда Мелоди погибла, я поняла, что детям, рожденным сектантками, могла грозить опасность даже после того, как они покидали гору. Я не осознавала, как далеко Мун готов зайти ради того, чтобы не открыть свой мирок для посторонних. Его соглядатаи были повсюду. Фанатики, готовые на все ради того, кого они считали «гласом Божьим».

Ее ладони, сомкнутые в замок, лежали на коленях, а пальцами она словно перебирала невидимые четки, как будто произнося беззвучную молитву, к которой обращалась много раз.

Что ж, значит, у меня была мать. Мать, которая любила меня и желала спасти. От преподобного Муна и жизни, которая неизбежно ждала девочку под гнетом его извращенных убеждений. Она рисковала собой точно так же, как Лорелея. Была ли она так же молода? Столь же уязвима? Терпела ли те же унижения? К какой жизни она возвратилась после того, как меня отсюда увезли? Я никогда не позволяла себе роскоши размышлений о биологических родителях. В интересах собственного выживания мне нужно было думать о настоящем, а не о прошлом. А с появлением Сары — тем более.

Я появилась на свет на этой горе. Посреди диколесья. Моя кровь сохранила это знание. Как и мое сердце. А теперь мой мозг силился принять истину: не Сара передала мне свой особенный дар. Вполне возможно, что в моей собственной родословной были связи с семейством Росс.

— Нужно позвонить Сэди. Рассказать, что сегодня произошло. Они с Карой и Джойс оповестят остальных. Вместе мы решим, как именно помочь Лорелее. Не думаю, что отпускать ее обратно будет разумно. Судя по тому, что она говорит и как, Лорелея выказывала Муну открытое неповиновение. И слишком долго пробыла на воле. Раз Мун подключил к этому весь город, он точно отыграется на ней так, чтоб другим неповадно было, — заключила Бабуля.

— Но почему вы думаете, что целью поисков могла быть я, а не Сара? — спросила я. Мне было тяжело сменить тему, несмотря на более насущные и не терпящие отлагательств вопросы.

— Потому что мать Джейкоба Уокера проговорилась отцу Хартвелла Моргана о том, чем мы занимались. Тесс никогда не была одной из нас. Но я ей доверилась, а она доверия не оправдала. У нее умер муж. Она была хорошенькой молодой вдовой, а я еще не встречала ни одного Моргана, который бы не позарился на женщину в уязвимом положении. Он ее охмурил, а она ему все разболтала. До поры до времени вреда от этого было немного — у Моргана-старшего не было таких связей с Муном, какие возникли позже у его сына. Хотя меня и других травниц мэр с удовольствием подкалывал по этому поводу. Угрожал, что выдаст. Но для него это была просто забава, — рассказала Бабуля. — Должно быть, каким-то образом эта информация дошла и до Хартвелла. Тесс, видимо, что-то поняла после смерти Мелоди, потому как забрала сына и уехала. Но то, что из-за ее неосторожности секрет оказался раскрыт, исправить было нельзя.

— Получается, что Хартвелл рассказал Муну о знахарках. О детях, которых «выкрали» вы и другие. А Мелоди в открытую шла наперекор Муну. С невиданной смелостью. Думаю, Хартвелл был не прочь помочь Муну заткнуть Мелоди рот, возможно, из-за Тома. А для преподобного было очень удобно втянуть поглубже в свои дела сына мэра. Впоследствии их союз, похоже, стал еще прочнее, Мун обязан ему безопасностью, в которой творит свои преступления, а Хартвелл должен за земли, которые получил от секты. И за Вайолет, — рассуждала я.

— И может, не за нее одну, — добавила Бабуля, и уголки ее рта приняли тягостное выражение. — Мелоди хватило наглости вступить с Муном в прямой конфликт, и он, допустим, ее убил. Но на этом история не закончилась. Он был в ярости, что дети матерей-сектанток воспитываются «язычниками», и стал их искать.

— А Мун решил, что Сара слишком много знала, и не хотел пустить все на самотек. Или Хартвелл впоследствии увидел в ней угрозу своим политическим амбициям, — прибавила я. — Однако осведомленность Сары была вовсе не такой, как они думали. Мелоди оградила ее от большей части этих событий. Но они этого знать не могли. Паранойя и презрение к женщинам заставляли их думать, что даже всего лишь одна травница на свободе — это проблема. Особенно если это дочь такой травницы, как Мелоди Росс.

— Мун мог решить, что если отыщет всех детей, которых мы спасли от секты, то в конце концов найдет и дочь Мелоди, — сказала Бабуля.

— Нас помотало по разным местам. В службе опеки уже отчаялись пристроить нас куда-то окончательно. Потому что я ни за что бы не… — начала я.

— Знаю, решение было не идеальным. Я тридцать лет не могла спокойно спать по ночам. Но я все еще верю, что так для тебя и других тайком вывезенных детей было лучше, чем в поселении сектантов.

Бабулины плечи поникли, а подбородок наклонился. Я вскочила с подлокотника и обняла ее, прислонившись щекой к копне вьющихся волос. Теперь мои собственные кудри приобретали новый смысл. Стали чем-то, что я могла полностью осознать, лишь когда спадет оторопь. Но я рада была, что прислушалась к зову сада до того, как узнала о своей родословной. В основе моей с ним связи лежала не одна лишь традиция. Эта связь стала плодом моего личного выбора.

— Вы спасли меня и подарили Саре годы, которых иначе у нее не было бы, — проговорила я.

— До того утра, как она нашла Мелоди повешенной, я не понимала, что мы и правда оказались между жизнью и смертью. Насилие. Пренебрежение. Определенно, опасность и ограничение свободы. Но я не верила, что секта способна зайти так далеко, — продолжала Бабуля. — А вот Мелоди, думаю, это было известно. И даже при этом она не отступила. В ночь убийства я работала в городе. Принимала роды при тазовом предлежании. А она, судя по всему, пыталась защитить женщину из секты, пришедшую к ней за помощью. Мун не смог этого стерпеть. И не воспринимал Сару как помеху. Полагал, что сможет разобраться с ней в любой момент.

— К тому же под рукой был Хартвелл Морган, что прикрывало его от закона. На что он вообще способен ради услуги Муну? — задалась я вопросом. Если Хартвелл как-то помогал секте, на его руках была кровь. Однако было сложно представить, что лоснящийся политик станет собственноручно прибегать к насилию.

— Он захаживает в поселение. И увечит девушек, с которыми проводит время. Преподобному Муну до этого нет дела, — произнесла Лорелея.

Она стояла в дверном проеме спальни, держа на руках спеленутую малышку. У меня закрутило в животе — пришлось даже глубоко сглотнуть желчь, обжегшую мне горло. Мэр Морган был таким же чудовищем, как преподобный Мун. Бабуля прожила долгую жизнь, за которую много что слышала. Однако, когда Лорелея подтвердила худшие подозрения, лицо ее побелело, как пергамент. Никто из нас ничего не ответил. Сама я просто не могла произнести ни слова. Мы проводили Лорелею в туалет и устроили ребенка в импровизированной колыбели, сооруженной из ящика, который мы вынули из комода и проложили внутри одеялами. Когда Лорелея вернулась в постель, мы поставили колыбель рядом.

У меня внутри кипела болезненная ярость, да и с Бабули сошла бледность. От злости у нее зарумянились щеки, и она уже меньше походила на запылившуюся мумию, готовую от всего отказаться. Она первой нарушила молчание:

— Я постараюсь вывезти с горы и ребенка, и тебя, Лорелея. В Ричмонде мы поможем тебе затеряться. Но будет непросто, — предупредила Бабуля. — И возможно — опасно.

— Опасность это вся моя жизнь. Мужчин в секте воспитывают жестокими. Говорят, это их естественное право. Нашим мнением никто и никогда не интересуется. Когда Хартвелл начал свои визиты, некоторые старшие женщины попытались это прекратить, только потом пара из них исчезла, и остальные притихли. Когда забеременела, я поняла, что обязана сбежать до рождения ребенка, — рассказала Лорелея.

— Они привыкли расправляться с женщинами, которые встают у них на пути? — спросила я.

Бабуля не откликнулась. Она подоткнула вокруг Лорелеи одеяло, а затем увела меня из комнаты. Я обернулась на малышку, мирно спавшую рядом с матерью. Какая жизнь ей предстоит? Внутри меня терзало желание, чтобы ее доля была лучше доли ее матери или моей.

Когда мы вернулись в гостиную, Бабуля попросила телефон. Пока она разговаривала с Сэди, я смотрела на опушку леса. Янтарный свет уличного фонаря не мог пробиться далеко сквозь деревья, но я увидела, как из чащи вышел и уселся на тропе лис. Наверное, он мог разглядеть мой силуэт в окне у задней двери. Скорее всего, на горе водились сотни лисиц, но почему-то у меня было чувство, что я смотрю именно на моего лиса. На того, которого видела в одну из прошлых ночей и который охотился рядом с хижиной морозным утром. Лиса из сна. Зверь долго глядел на дом, а затем исчез в тенях, которые не разгонял свет фонаря. А в нескольких метрах от меня Бабуля вполголоса объясняла Сэди, что нужно сделать, и говорила, что неприятности серьезнее, чем предполагалось.

— Они ведь придут за ней сюда? — спросила я. Мне казалось, что тревогу, сопровождавшую меня весь день, объяснило появление Лорелеи. Но сейчас я поняла, что напряжение не ослабло. Я чувствовала: грядет что-то еще. От этого ощущения у меня покалывало кожу, а кровь в жилах будто густела. Бабуля была женщиной старой закалки, да и я тоже не была размазней. Всю жизнь оборонялась всем, что под руку попадется, в том числе и кулаками. Но оружия у нас не было, и шерифу, стоявшему на стороне секты, мы позвонить тоже не могли.

— Придут. Но у нас тоже есть друзья, — сказала Бабуля. Тут Печенька поднялся, вволю потянулся на диване и зевнул, широко разинув пасть. А вот Шарми не попадался мне на глаза с тех пор, как сюда прибыли мать с новорожденной. Я надавила большими пальцами на подушечки указательных — туда, где были ранки от уколов. Чтобы напомнить себе, что я не одна.

Бабуля заметила этот жест. Она не могла видеть две крохотные красные точки, но кивнула. Когда-то давным-давно она и сама, должно быть, приняла решение пройти ритуал.

— Добро пожаловать, дитя, — мягко сказала Бабуля. Ее глаза мерцали от набежавших слез. Ведь в мое решение она вкладывала собственные силы и душу. Пожертвовала и без того уменьшающимся запасом энергии, чтобы обучить и указать путь, не оказывая при этом давления. Она знала, что решение должно быть добровольным.

Я подошла к ней, и навстречу мне она выставила перед собой морщинистые ладони с узловатыми пальцами. Я потянулась к ним, и она показала мне, как соединить кончики наших пальцев вместе, слегка прижав. Ладонь к ладони, прокол к проколу. Я никогда не замечала крохотные шрамы. Они скрывались за мозолями и пятнами от занятий ремеслом, которое было делом всей ее жизни.

— Рожденная диколесьем, — прошептала Бабуля в ознаменование новой жизни, в которую мы вошли, приняв нашу связь с садом, лесом и землей.

— Рожденная диколесьем, — повторила я.

Воздух вдруг наполнился едва уловимыми запахами ежевичного варенья, укропа, перечной мяты, вина из одуванчиков и ржаного хлеба. Запахи вспыхивали и исчезали, как воспоминания, но они были ярче, богаче, были чем-то бóльшим. И каждый аромат помогал вспомнить о людях, с которыми я его разделила. Эта гора принадлежала нам. А мы принадлежали ей. И теперь пришла пора ее защищать.