Шепоты дикого леса

Глава шестнадцатая

Я нашла рецепт Сары в лечебнике, без труда открыв ту самую страницу, на которой она записала его много лет назад. Книга была столь объемистой и заполненной, что раньше я могла просто не заметить записей, сделанных ее рукой. Таково было простое объяснение. Ее аккуратный круглый почерк попросту затерялся посреди десятков фрагментов незнакомого мне, по-старинному витиеватого письма. Но часть меня считала, что книга неспроста показала эту запись именно сейчас. И что она каким-то образом дополняла мои сны.

Водя пальцем по строчкам с ингредиентами, я спустилась до конца страницы и погладила контуры знакомой подписи. Огуречные консервы я никогда в жизни не делала, но успех с ежевичным вареньем окрылял, а пряность огурцов из сна оставалась у меня во рту и после пробуждения.

Неожиданно стало понятно, что мне необходимо опробовать рецепт, которым пополнила лечебник Сара. Никогда прежде я искренне не исповедовала ни одной религии. Мне случалось попадать в приемные семьи, в которых заставляли ходить на службу или в протестантскую воскресную школу. В моей памяти особенно запечатлелось одно лето, когда Сара плакала каждый день, потому что нас отправили в школу с религиозным уклоном, где, чтобы заслужить себе право на обед, нужно было заниматься по Библии. Я делала это механически, следя за стрелкой часов и не веря ничему, что нам говорили. Никто не мог нас спасти. Ни человек, ни божество. Только мы сами.

Но своеобразный симбиоз, в который верила та, кому я обязана именем, — между диколесьем, дающим блага, и ее семьей, ухаживавшей за ним, — почему-то находил во мне отклик. И, скорее всего, потому, что Сара всем своим существом также верила в силу своей матери и диколесья — даже после того, как связь между лесным садом и ее семьей оказалась разорвана.

Изучая книгу Сары, восстанавливала ли я тем самым утраченную связь? Не этого ли добивалась Бабуля? Изначально я смотрела на происходящее как на терапию. Активный отдых в сельской местности, передышка от городской жизни — способ оправиться после всего, что со мной случилось. Реабилитационный процесс после пережитой утраты. Только чем чаще мне снилось прошлое Сары, тем сильнее я склонялась к мысли, что это лето может стать чем-то бо́льшим. ***

Следующие две недели поводы для моих походов в сад были не менее знаковыми, но совершала я их в одиночестве. Но не в полном. Моим постоянным спутником стал мышонок, и по какой-то причине я не решалась его прогнать. Заметив его в лесу в первый раз, я машинально предположила, что это — другая мышь, а не та же, что появлялась в доме. Но гнутые усы и серый с белым мех были слишком характерны, чтобы ошибиться. Собирая грецкие орехи, я исподтишка наблюдала, как зверек грызет семечки подсолнуха, добыв их из накренившегося к земле цветка на высоком стебле. Как-то я увидела, что он дремлет в коробочке ваточника, которая уже раскрылась, выбросив наружу семена и оставив внутри мягкое ложе из шелковистого волокна, на котором вполне могла устроиться достаточно сообразительная мышь. В тот день я срезала цветущую полынь и, когда закончила, легонько коснулась кроватки зверька, чтобы предупредить его об этом.

Собирался он вернуться вместе со мной или нет — показалось правильным так поступить.

И — вполне ожидаемо — после того, как я связала полынь в пучки и начала развешивать их вниз головками на бельевой веревке, протянутой мною на кухне специально для сушки трав, в гостиной на спинке ближайшего ко мне кресла появился мышонок.

— Здесь что, где-то есть дверца для животных, про которую мне не сказали? — спросила я. Конечно же, в ответ он только встопорщил свои погнутые усы. — Хорошо, что завтра мне нужно в город. А то ты не самый лучший собеседник.

Пришло время отнести Бабуле всякую всячину из сада — ее набралось больше, чем на корзину. Что-то нужно было ей самой для «укрепления духа» — например, персиковый ликер, который она запасла прошлой весной в погребе, разлитый по старинным бутылкам из зеленого стекла, с пробками из красного воска. Еще были кое-какие ингредиенты для мыла и увлажняющего крема вроде сушеной лаванды и полынь для чая, облегчающего менструальные боли. Кое-что из содержимого я сама подготовила к продаже — например, грецкие орехи, которые я колола, пока вместо ежевичных пятен на моих пальцах не появились темно-зеленые следы от их скорлупы.

Я уже один раз съездила в город разнести для Бабули заказы. Она выглядела лучше. Цвет лица стал более здоровым. Кашель прошел. Это радовало. Только расстраивало, что Джойс оказалась права: Бабуле нужно было от меня отдохнуть. Не хотелось никого обременять или осложнять кому-то жизнь. А вышло все именно так, и это уязвляло мою гордость.

Закончив развешивать полынь, я уложила все необходимое в корзину из ивовых прутьев и в деревянный ящик, который тоже нашла в погребе. Банки с заготовками — ежевичным вареньем и огурцами, приготовленными после, — я хранила в чулане. Маринованные огурчики Сары. Благодаря снам я знала, каковы они на вкус. Но все же, впервые услышав этот хруст и ощутив эту пряность во рту, я не смогла сдержать слез. Огурчиками я собиралась угощать тех, кто придет на Сбор, а не продавать их в городе.

Когда раздался стук во входную дверь, мышь исчезла со спинки кресла, будто ее ветром сдуло. И сразу появилась на кухне, на столешнице рядом с деревянным ящиком, будто намеревалась бок о бок со мной встретить неожиданного посетителя.

— Ну, с тобой мне волноваться не о чем, — сказала я, шутливо закатив глаза в ответ на поддержку крошечного друга.

Отряхнув руки, я подошла к двери и, не забывая о непойманном убийце, выглянула в окно, прежде чем поворачивать ручку. Я предполагала, что это Том вернулся за своей порцией варенья, но ошиблась. До сих пор я в основном пользовалась задней дверью, потому парадная открывалась все еще тяжело. Разумеется, сейчас, чтобы заставить ее сдвинуться, я приложила чересчур много усилий, и момент открытия выглядел внезапно и преувеличенно драматично. На крыльце, отделенный от меня защитной сеткой, стоял Джейкоб. Он разглядывал красные резиновые сапоги, убрать которые у меня все еще не хватало духа.

— О, приветик, — сказала я тоном, прозвучавшим после моего неуклюжего появления на пороге абсолютно неубедительно и нарочито небрежно. Не знаю, что на это повлияло — Лу или тот случай с монардой, — но теперь мое сознание протестовало против идеи поддерживать с биологом прежнюю отстраненность. Когда я увидела его ухаживающим за растением в сквере, он стал для меня просто Джейкобом.

В руках Джейкоб держал перевернутую широкополую шляпу, заполненную влажной зеленью.

— Скорее всего, Бабуле сейчас нелегко собирать перечную мяту. Вот я и решил протянуть ей руку помощи, — объяснил он. — По течению ручья около сада есть несколько мест, где растет естественный гибрид двух видов мяты — водной и колосистой.

Прошли недели с тех пор, как он предупредил меня об опасностях диколесья и посоветовал держаться от него подальше, и этот жест доброй воли походил на крайность. Он был на противоположном полюсе от напутствия «уезжать, пока все еще можете». Да и между тем, чтобы одолжить лопату, случайно повстречав меня в городе, и тем, чтоб проделать весь путь сюда с подарком, была более чем существенная разница. Я вспомнила, как он осматривал посаженный в сквере пчелиный бальзам, как поливал его и ощупывал каждый листок, будто уговаривая тот расти. Я не открыла сетчатую дверь так быстро, как того требовала вежливость, и мы стояли, разделенные этой преградой, пока вокруг резиновых сапог порхала колибри, обманутая их ярким оттенком.

— А еще я заметил, что ежевику кто-то собрал, — сказал он негромко, будто я была косулей, которую он опасался спугнуть.

— Мне помог Том. Я наварила из нее варенья. Думаю, рецепт варенья Россов — тоже в каком-то смысле гибрид. На прошлой неделе я отнесла баночку Бабуле, но она пока никак не прокомментировала результат.

Я открыла дверь с сеткой достаточно широко, чтобы Джейкоб понял намек. Он шагнул внутрь. Небольшая прихожая домика Россов показалась еще меньше, чем за секунду до этого.

— Иногда я собираю в лесу то, что нужно Бабуле. Мяту. Или зверобой. И лисички обязательно беру, если увижу, — продолжил Джейкоб. — Она много сделала для… тех, кто живет на горе. Обычно за свой труд она плату не принимает.

Дружбы между Бабулей и Джейкобом не водилось. Но и вражды, безусловно, тоже. Я правильно предположила, что между ними присутствует здоровая доза обоюдного уважения, разбавленная некоторой долей снисхождения. У Бабули — из-за «городской» учености Джейкоба, а у него — из-за ее любовных эликсиров и прочего подобного.

Пора было выяснить, что Джейкоб думал обо мне. Видел ли он во мне подручную знахарки или кого-то другого.

— Давай принесу тебе банку варенья. Я заготовила несколько партий. Мы с Томом набрали полное восемнадцатилитровое ведро ежевики и потом еще немного. — Я торопливо направилась на кухню к шкафчику, чтобы достать банку: хотелось заполнить тишину и одновременно с этим вернуть физическую дистанцию между нами. Он принес в дом ощущение леса: ароматы мха, деревьев и гуляющего в их кронах ветерка пропитали его одежду или осели на коже и в волосах. Один раз почувствовав их, я захотела приблизиться и понять, где скрыт источник этого древесного запаха.

— Мэл, у тебя на столешнице сидит мышь, и она только что сверкнула на меня зубами, — спокойно произнес Джейкоб.

Он прошел за мной на кухню. Разумеется, Шарми вскочил на все четыре лапки и в рычании необычайно сердито наморщил мордочку. Шарми? Ну да. Такое имя ему подходило. Он ведь был необычной и очаровательной мышью.

— Это Джейкоб. Он принес мяту для Бабули. Веди себя прилично, — сказала я так, будто зверек был сторожевой собакой, которой я велела перестать огрызаться.

Шарми задрал кверху свой розовый носик и со значительным видом принюхался — один, два, три раза, — прежде чем его рычание и боевитая стойка стали более смирными. Самую малость. Он все еще выглядел сердитым, хотя идущий от Джейкоба лесной запах, по-видимому, успокоил его.

— Ты завела ручную мышь? — спросил Джейкоб. Он не подходил ближе, и неожиданно мне в голову пришла поразительная мысль, что хладнокровного ученого отпугивает всего лишь какой-то разозленный мышонок. Из-за этого человека я испытывала безотчетную тревогу. И мне нравилось, что из-за Шарми нервничал, в свою очередь, он.

— Это Шарми. Шарми, знакомься, это Джейкоб Уокер. Он оберегает лес от старушек и тех, кто водит с ними дружбу, — сказала я.

Произнося эту фразу, я протянула руку с банкой варенья, чтобы мои слова не звучали так колко. Джейкоб встретился со мной взглядом, но не протянул руки, чтобы принять угощение. Вместо этого он вытряхнул содержимое своей шляпы в миску рядом с раковиной, а потом надел шляпу на голову. Ничего удивительно, что от него всегда веяло свежестью, лесным пологом и зеленью. Он отошел от раковины, но все равно не взял банку. То ли из-за мыши, то ли из-за меня, наверняка я сказать не могла. Тогда я поставила варенье на столешницу, чтобы он сам решал, брать его или нет.

— Знахарки любят прикидываться обычными старушками, или пчеловодами, или учительницами в воскресной школе. Но мы-то с тобой знаем, как оно на самом деле. Разве нет? — спросил Джейкоб.

Пчелы. Смогу ли я когда-нибудь перестать краснеть, вспоминая тот свой провал на пасеке? Я проигнорировала всплывшее в голове гудение и сделала вид, что щеки мне не обожгло от стыда.

— С тех пор как мы последний раз говорили, я научилась варить варенье и мариновать огурцы. Крайне опасные оккультные материи, не сомневаюсь. Странно даже, что люди с такой спокойной душой едят домашние заготовки, — отшутилась я. Но это было притворство. В глубине души я знала, что эта ежевика была особенной. А ржаной хлеб, испеченный из настоявшейся в диколесье закваски, будет еще менее обычным. Знал ли об этом Джейкоб? Блеск в его глазах подсказывал, что знал. Может быть, даже лучше меня. А может, и лучше самой Бабули. Сегодня маленькая татуировка в виде дерева на его запястье была закрыта манжетой длинного рукава. Но я знала, что она там. Был ли это просто символ увлеченности своим делом или же его убеждения простирались в такие дали, которые наука объяснить не могла? Разве он не посмеивался над ремеслом Бабули? Или же его предупреждения означали как раз обратное — то, что он серьезно воспринимал убеждения и верования знахарок?

Он до сих пор не прикоснулся к банке с вареньем.

Конечно, чтобы сделать это, вначале ему предстояло разобраться с крохотным, но свирепым стражем.

— Шарми? Придумай лучше что-то другое. Тигр. Клык. А это имя для него слишком симпатичное и безобидное, — предложил Джейкоб.

— Спасибо за мяту. Завтра отнесу ее Бабуле. С утра мне нужно будет доставить в городе несколько заказов, — сказала я в ответ.

— Это хорошо. Тебе не стоит все время проводить здесь в полном одиночестве, — заметил Джейкоб. Одним бедром он прислонился к стулу. Мышонок зафырчал, но перестал, как только биолог отстранился.

— А я и не в полном одиночестве, — отозвалась я. Джейкоб бросил взгляд на мышь, а затем снова на меня. Он скептически повел бровью — очевидно намекая, что не все будут уважать юрисдикцию Шарми. — Этот мышонок, Том, ты сам… я не ошиблась, решив, что ты — один из тех, благодаря кому тропа в лесной сад не зарастает. Почему ты только сейчас решил зайти поговорить? — продолжала я. В городе мы тоже больше не встречались. Что странно, учитывая, как часто до этого он появлялся там же, где и я.

В этот раз вовсе не мышь стала причиной того, что Джейкоб замер. А потом медленно приподнял подбородок, встречая мой вопрошающий взгляд.

— В тот день, когда мы сажали куст монарды, я почувствовал — не знаю почему, как-то спонтанно, — что мне нужно поехать в центр города, хотя я совсем не удивился, когда встретил там вас с Лу, — объяснил он. — Я привык доверять интуиции и ее посылам. Но потом я подумал: тебе, наверное, неуютно… что мы вот так постоянно пересекаемся.

Насчет собственной интуиции и ее посылов я пока не была уверена, уютно мне с ними или нет. Но в чем я не сомневалась и в чем нигде и никому не созналась бы — разве только самой себе, глубоко в собственных мыслях, — эти встречи действительно меня нервировали.

— Теперь я здесь. Решила остаться. У нас ведь нет причин избегать друг друга, так?

— Нет. Ни одной серьезной причины, — согласился Джейкоб. В интерьере хижины его глаза выглядели такими темными, как никогда раньше. Словно тенистые лощины под лапами сосен — почти что черные. — Думаю, пора мне вернуться к работе. Не обязательно говорить Бабуле, что мяту принес я. Возможно, так она больше ей обрадуется.

На этот раз Шарми не ворчал. Может быть, из-за того, что Джейкоб оттолкнулся от стула и сразу же пошел к входной двери. Я проследовала за ним, помня, что у жителей гор прощание совершается в несколько подходов и один из них происходит на пороге.

— Увидимся, — сказала я с ощущением, будто мы заранее условились о следующей встрече, хотя мы всего-навсего не стали клясться, что во веки вечные не подойдем друг к другу.

У Джейкоба был тот же аппалачский выговор, что и у Сары, но он не стал задерживаться на крыльце для самого последнего прощания, как я того ожидала. Его уход был таким же решительным, как и появление. Быстрые шаги. Стремительным жестом открытая дверь. Вот он перешагивает через порог. И вот его нет.

Что подтолкнуло его принести мяту: веление интуиции, желание сделать приятное Бабуле или удобный предлог, благодаря которому он мог снова увидеть меня? Банка варенья, которая так и осталась стоять на кухне, будто насмехалась надо мной — даже после того, как я закрыла дверь.

Он помог мне выкопать ямку для куста, продолжал навещать его и поливать, а теперь принес мяту для Бабули, но, словно вопреки импульсу, который притягивал нас друг к другу, он не спешил сокращать дистанцию.

Возможно, он до сих пор хотел, чтобы я уехала. Думал, что мне здесь не место. Когда я вернулась на кухню, чтобы закончить со сборами перед завтрашним днем, дом показался мне непривычно пустым. Шарми исчез. Солнце клонилось к закату. И все, что я складывала в ящик, неуклюже гремело на весь первый этаж. ***

Шарми сбил с толку тот гость — от него шел дух диколесья, но хозяйку он заставлял волноваться. Сам мышонок превратился в живое связующее звено между новой травницей и садом дикого леса, с каждым днем все лучше чувствуя ее мысли и переживания. Но тот мужчина вызывал у нее смешанные чувства, поэтому Шарми тоже не знал, как к нему относиться.

Шарми получил имя. Такое же, каким звала его прежняя хозяйка до того, как он обрел плоть, кровь и дыхание. Оно его устраивало. И он был рад, что новая знахарка приняла его вместе с этим именем, а не прогнала прочь. Он ведь не мог убежать. Несмотря на то что бегал аж на четырех лапах. Где бы ни было это «прочь», его место отнюдь не там.

Он не помнил, как появился на свет, но знал — для чего.

И, согласившись сделать его частью своей жизни, новая хозяйка восприняла и укрепила нить, связывающую ее саму с лесным садом. Ощущение уверенности в собственных силах было ей чуждо. Поэтому он, как и она, не ослаблял бдительность и всегда был начеку. Завтра она собиралась в город. Он предчувствовал ее намерения, даже если не до конца их понимал. Впрочем, это ему и не требовалось. Он был связующим звеном, живым проводником, с помощью которого сад диколесья постоянно сопровождал того, кто был в него вхож. Были и другие проводники: птица, кот, сверчок, норка. С помощью них травницы не разлучались с садом, а сад — с ними.

Шарми забрался в ящик на столешнице и, повинуясь инстинкту, устроил себе мягкое гнездышко из сушеного лемонграсса. Хозяйка спала. Отгонять плохие сны больше не было его задачей. Диколесье желало, чтобы этой знахарке кое-что открылось. Сад осквернил тот, кто хотел держаться особняком, тот, кто не осознавал силу и равновесие взаимного сосуществования. Убийца, презирающий законы природы и желающий сам править всеми и вся.

Новое знание подвергнет его хозяйку опасности, но Шарми наделили достаточной храбростью, чтобы сражаться бок о бок с защитницей лесного сада. Потому что наибольшей опасности подвергался сейчас сам лесной сад.