Шепоты дикого леса

Глава двадцать шестая

После странного сна о Саре я с первыми же лучами солнца примчалась в лесной сад. Сон был неясный и оборванный. Во всех остальных я была Сарой — видела все ее глазами, чувствовала ее переживания. Сегодня все было каким-то размытым и далеким. Вспышка, знаменующая очень важный момент в ее жизни, которая тут же растаяла. Остаток ночи я проворочалась с боку на бок. Тревожась о Лорелее. Надеясь, что Джейкобу как-то удалось ее найти или что она каким-то чудом доберется до Бабули в городе.

В лесу не было никаких признаков присутствия девушки.

Лишь привычные перепутавшиеся ветви и корни.

Я вытеснила из головы все мысли о том, каково было возвращаться из темного леса домой на руках у Джейкоба Уокера.

Быстро приняв душ, достаточно прохладный, чтобы не вызывать в памяти горячую мочалку и биолога, я натянула джинсы, жестковатые от ветра и впитавшие свежесть после сушки на веревке под солнцем. Недолго помахала над волосами феном, чтобы вода не капала с них на одежду. День был ясный, и, несмотря на то что близилась зима, фланелевая рубашка поверх футболки вполне заменяла куртку. Я достаточно часто бывала на воздухе, чтобы на коже появился легкий загар и веснушки. К этому пришлось добавить слой блеска, тушь и немного пудры.

Этим летом я почти не красилась, но мне нужно было спрятать следы бессонной ночи вроде мешков под глазами от Бабули.

В полной готовности выйдя из ванной, я застыла в коридоре рядом с кухней. На буфете сидел Шарми, но сразило меня то, что находилось рядом с ним.

Раскрытый лечебник рода Росс.

Зверек обнюхивал краешки страниц, но невозможно было представить, чтобы крохотная мышь выволокла толстый том из сумки с лисами, затащила его на столешницу и открыла. Книга весила под пару килограммов. Вес Шарми исчислялся в граммах.

Я вышла из ступора так же стремительно, как оцепенела. Сперва бросилась к задней двери, потом — к передней. Обе были плотно закрыты и заперты на замки и установленные мной засовы. Проверив двери, я обошла дом, чтобы убедиться, что внутрь никто не проник за время моей прогулки в сад.

Во всех комнатах был покой и полный порядок. Кроме меня и Шарми тут не было ни одной живой души.

— Когда я пошла в ванную, книга лежала в сумке, — спустившись вниз, сказала я мышонку. Он все еще обнюхивал фолиант, будто тоже стараясь понять, как он оказался на этом месте без моего участия.

Встав посреди гостиной, я осмотрелась. Все остальные вещи занимали свои места, и сумка с вышитыми лисами висела на спинке стула точно так же, как раньше.

Что еще бросилось в глаза: лечебник был открыт на незнакомой мне странице.

Я сотни раз просматривала книгу вдоль и поперек. Думала, что выучила ее от корки до корки. Но, глядя с нового ракурса, неожиданно поняла и то, что открытая страница толще остальных. Я подошла ближе, чтобы присмотреться получше, а Шарми поставил передние лапки на открытую страницу и принюхался, будто моя реакция побудила и его обратить внимание на ее необычность.

Стало понятно, что страница непохожа на другие из-за большего размера. Ее сложили, чтобы подогнать к остальным, однако складки на бумаге делали ее толще.

Шарми выжидающе смотрел на меня, будто говоря, что у него развернуть странную страницу не получится, а вот мне это сделать стоит. Он попятился, когда я протянула руку с этим намерением, и я постаралась действовать максимально аккуратно и плавно — по всем признакам, эта вставка была старше всего остального лечебника.

Покрытая пятнами и пожелтевшая бумага казалась хрупкой. Ровные линии сгибов страшно было разглаживать. Судя по всему, страницу впервые сложили не меньше века назад и не так уж часто с тех пор разворачивали.

Она была неотъемлемой частью книги. По центру, к которому подгибались края страницы, она была подшита к переплету — точно в середине. Чем сделана строчка, я определить не могла — то ли это был хлопок, то ли что-то прочнее вроде жил. Я лишь могла сказать, что пятна на бумаге частично оставлены временем, частично — землей и еще, возможно, жидкостью более темного оттенка — например, кровью.

Надписи были сделаны мелким убористым почерком. Но, помимо пятен, внимание привлекали зарисовки кустов ежевики, аккуратные чернильные контуры которых не стерлись, хоть и были нарисованы, скорее всего, множество лет назад.

На желтоватой бумаге чернила имели коричнево-зеленоватый оттенок, но это не мешало угадать на изображении капли крови, вытекавшие из указательного пальца.

Старинное поверье? Или ритуал, который женщины из рода Росс практиковали поколение за поколением?

Несколько раз мне приходилось прибегать к помощи серебряной лупы, которая нашлась в ящике на кухне, для изучения наиболее старых рецептов и заметок в книге. И теперь я потянулась за ней, чтобы разобрать надписи, которые открылись под согнутыми краями. Трясущимися руками водила я линзой над текстом.

В моем кошмаре Сара была взволнована, потому что готовилась пройти обряд посвящения. Очевидно, это произошло накануне того, как убили ее мать, и она уже была похожа на ту Сару, которую я знала, — кроме разве что темных кругов под глазами. Лечебника я во сне не увидела, но Сара была счастлива тем, что наконец заслужила место среди населяющих гору знахарок. Как именно Мелоди и Сара поняли, что время настало? Открывалась ли эта страница лишь тогда, когда кому-то приходил черед пойти по стопам старших предшественниц?

Во сне Сара прошептала что-то, чего я разобрать не смогла. Надпись, которую я теперь изучала под лупой, была сделана на архаичном варианте английского. Слова я прочитать могла, однако сдерживала желание произнести их вслух. Если это было некое заклинание, то вовсе не хотелось спровоцировать нечто, неподвластное мне или, того хуже, мне не предназначенное.

Одно дело — научиться печь хлеб или делать заготовки из овощей и ягод. И совсем другое — исполнить ритуал, включавший в себя шипы, кровь и наследие семьи Росс.

Сара хотела, чтобы я приехала на гору. Бабуля дала мне книгу. А теперь, словно из ниоткуда, возникла эта страница. Неужели до того я ее просто-напросто не замечала? Была ли она все это время там, сложенная по краям?

Разум пытался уловить какую-то логику в том, чего не мог объяснить, но сердцем я знала, что прошлым вечером этой страницы в книге не было. Она появилась после того, как мне приснилась Сара. Не в первый раз я обнаруживала в книге страницу, которой не видела раньше. Обряд подношения для пчел осветила молния в тот самый момент, когда он был мне так нужен. А теперь — это.

И подразумевала ли книга, что указания на странице предназначались мне, или же ту пробудила моя связь с умершей названой сестрой?

Джейкоб уже уколол мне палец шипом ежевики, но тогда это была скорее жутковатая причуда, переросшая в нечто иное. Может быть, в том событии причина происходящего? Однако на странице передо мной были четкие инструкции:

Проткнуть оба пальца так, чтобы кровью окропить землю.

Так будет дано обещание возделывать и лелеять ее.

Так рост и жизнь будут приняты и преумножены священной землей.

Это описание походило на остальные рецепты в книге, однако оно не имело отношения ни к выпеканию хлеба, ни к заготовке запасов на зиму, ни к приготовлению бальзама или отвара. Я вернула странице первоначальный вид, вновь погрузив текст и иллюстрацию в дрему. Шарми наблюдал любопытными моргающими глазками. Меня ждала Бабуля. С утра я набрала ее номер на древнем стационарном телефоне, в трубке которого гуляло эхо. Уверенности, что древняя страница предназначена для меня, не появилось. Было бы опрометчиво бежать в лес, чтобы проводить обряд, отправлявшийся женщинами рода Росс.

К тому же я чувствовала в душе какое-то бурлящее волнение. Решение пойти на такое глубокое единение с садом диколесья было судьбоносным. Такого рода единение требовало отказаться от стен, которые защищали меня и позволяли не зависеть от других.

Я закрыла лечебник. И, не имея уверенности, огорчит меня или нет исчезновение сложенной страницы, убрала его обратно в сумку с играющими лисами и вышла за дверь. ***

Кудри еще не до конца просохли, когда я забралась в старенький «шеви» и выжала сцепление. Всякий раз это было приключением — угадать, с какого раза волшебная комбинация «рычаг — педаль — молитвы» оживит двигатель и вытолкнет из выхлопной трубы порцию сизого дыма.

Шарми остался дома. Не потому, что хотел побыть один. Похоже, он решил оборонять нашу крепость, и, хотя невозможно было представить, что маленький грызун действительно способен защитить дом, я уважала целеустремленность, заметную в блеске его глаз и морщинках на носу.

Движение заглушало чувство беспомощности до тех пор, пока я не пересекла границу города и не наткнулась на полицейское заграждение. На обочине были припаркованы две машины окружного отдела полиции, а всех, кто пытался выехать или въехать, останавливали двое помощников шерифа.

— Это ведь вы теперь живете в хижине Россов? Слышал, что Джозеф сумел снова поставить на ход эту старушку, — сказал один из них, когда я остановилась и опустила оконное стекло со скрипом, наводившим на мысль о визге адских гончих. — Вам не попадалось на глаза что-нибудь необычное? Мы тут ищем пропавшего человека. Беглянку. Зовут Лорелея Мун.

Одной рукой я держалась за ручку окна, а другой — за допотопный разболтанный руль, и тут внезапно меня проняло до головокружения. Мун. Жена? Дочь? Сестра? Всего понемногу? К горлу подступила тошнота, и прежде, чем я смогла ответить, пришлось сглотнуть горечь:

— Нет. Простите, офицер. В моих краях тихо. — Похоже, что полицейский не обладал и половиной наблюдательности Джейкоба Уокера. Он не заметил ни моих трясущихся рук, ни голоса, надломившегося во время вранья.

— Ну ладно. Безопасной вам дороги, и если что-то услышите или увидите — дайте нам знать, — сказал он. И пару раз похлопал ладонью по борту кузова — не знаю, то ли на прощание, то ли давая мне знак трогаться. Гулкое эхо хлопка по металлу заставило меня вздрогнуть и слишком быстро отпустить сцепление. Пришлось изо всех сил держать руль, дабы не дать грузовику съехать с дороги после того, как я выжала газ, чтобы двигатель не заглох. Помощник шерифа рассмеялся. Очевидно, его позабавило, как неуверенно я управляюсь с машиной, однако чувства вины, проступавшего у меня изнутри, он не заметил. Так кому же действительно не хватало мастерства в этой ситуации?

Что, если я скрыла правду о девушке, в то время как более всего остального она нуждалась в услугах профессиональной медицины? Что, если представители власти всего лишь хотели помочь Лорелее Мун?

Я сама слишком много раз спасалась бегством из тяжелых ситуаций, чтобы пойти на поводу у этих назойливых сомнений. Я же видела, как горожане относятся к преподобному Муну. Видела, как они расступались перед ним на улице, будто перед ними была личность, заслуживающая уважения. Видела страх Лорелеи.

Может, ей удалось незамеченной добраться до города. Может, она пряталась у Бабули или у кого-то еще из знахарок.

Но в викторианском коттедже никто не прятался. У порога меня встретил Печенька, и, пока Бабуля помогала мне сложить в новую ивовую корзину заказы, я рассказала ей обо всем, что случилось. Мы сошлись на том, что лучшим способом разузнать, не видел ли кто Лорелею, будет прогулка по городу и визит к нескольким постоянным покупателям. Когда в пересказе я дошла до непонятного потрясения, которое ощутила, прикоснувшись к стеклянной сфере, и того, что рассказал мне перед уходом Джейкоб, Бабуля прервала сборы и закрыла глаза так, будто на нее накатила боль.

— Не следовало ей его увозить. Его место было здесь, на горе. Все это понимали, — с досадой произнесла Бабуля.

— Ну, теперь он здесь. — Корзина была собрана, но я все медлила. Я не призналась Бабуле, что будто бы чувствовала себя отвергнутой, как не говорила ей и о тяге, которую испытывала к Лу и Джейкобу. Это было нечто глубинное и вездесущее. Зачем говорить о сердцебиении и кровообращении. Они просто есть и не нуждаются в дополнительном упоминании.

— Может быть. Он и здесь, и не здесь. Не могу объяснить. И понять не могу, — отозвалась Бабуля. Она открыла глаза и перебрала содержимое корзины, словно ей было неловко за минутную слабость.

— Он чего-то недоговаривает, — сказала я. — И, возможно, в этом виновата я.

Корзина все еще стояла на буфете. Я крепко держала ее ручку, однако не подняла, потому что застала саму себя врасплох. Вчера ночью я готова была принять то, что диколесье шептало мне о Джейкобе. Была готова принять связь. Но он не открылся мне навстречу. И это порождало чувство, будто меня отвергли, но разве я сделала хоть что-то, чтобы заслужить его доверие? По меркам горцев, я все еще была здесь новичком, посторонней. И продолжала вести себя по большей части закрыто и настороженно.

Бабуля уперла ладони в бока и пристально взглянула на меня. Она не произнесла ни слова. Ей и не нужно было. Я знала: она ждет продолжения.

— Что-то происходит… между нами. И Лу. С нами тремя. Будто какая-то связь становится все сильнее. А я, скорее всего, такой человек, с которым никто в здравом уме не захочет иметь ничего общего.

Конец фразы я оттараторила, и от этого Бабуля смягчилась, улыбнулась и, подойдя на шаг ближе, с двух сторон обхватила мою голову ладонями, будто стараясь попридержать, чтобы я внезапно не упорхнула.

— Что бы там ни творилось в голове у Джейкоба Уокера, это началось задолго до твоего приезда. Перестань винить себя во всех трудностях и мрачных происшествиях в этом мире, Мэл. Не взваливай это на свои плечи. От этого между тобой и другими лишь возникает еще больше преград. Броня мешает тебе преодолеть разобщенность.

Я позволила себе впитать тепло ее ладоней и мудрость ее слов.

— Но ведь трио… — попыталась продолжить я, но от эмоций язык стал неповоротливым, а горло сковало.

— Думаешь, Сэди, Кара и Джойс всегда были такими дружными? Легкость вроде той, что чувствуется между ними, появляется лишь спустя время. И ни у одной из них нет такой силы, как у тебя. Аж искры сыплются. — Бабуля шутливо подергала меня за волосы перед тем, как опустить руки. — И сразу в нескольких смыслах. Это абсолютно естественно. Пускай сыплются. Просто будь готова принять эти узы, когда момент настанет. А он настанет. Диколесье шутить не любит.

Бабуля указала на корзину, и я подняла ее с буфета. Что бы там еще ни происходило, мне нужно было доставить заказы — ведь горожане на нас рассчитывали. И знахарка продолжила:

— Не говоря уже о том, как природа бывает обманчива, и Джейкоб Уокер может оказаться тоже. Не дай его молчаливой стоической мине тебя провести. Он становится весьма скор на язык, когда узнаёт тебя получше. А уж его чуткий взгляд не упускает ничего. Но Мэл, пойми — диколесье знает, что делает. Если оно подталкивает тебя, Джейкоба и Лу друг к другу — значит, ему нужны все вы вместе. Втроем. Значит, так вы сильнее, чем порознь.

По пути к двери я остановилась и взглянула на женщину, которой удалось столькому меня научить за такое короткое время. Когда мы вместе готовились к Сбору, я чувствовала дух товарищества, которого никогда раньше не ощущала. Но теперь, когда все мои переживания и слабости были раскрыты, словно карты, я чувствовала нечто большее, чем дружескую благодарность. Бабуля была семьей. Моей семьей.

— Сделаю все, что в моих силах, — пообещала я.

— Знаю, — ответила Бабуля. Затем просунула руки в карманы, выискивая свободное место. — Как и все мы. Все мы будем стараться, как только можем.

Выходя за дверь, я услышала, как она прошептала:

— Я лишь надеюсь, что этого хватит. ***

Путешествуя от одной задней двери к другой, я встречала и других сотрудников офиса шерифа, ходивших по городу и раздававших листовки. Кроме того, на подмогу им направили активисток местных церквей. Их неприметные кардиганы и практичные туфли тоже в некотором роде напоминали форму, как и волосы, убранные в такие тугие прически, что никак не реагировали на дуновение ветра.

Эти женщины тревожили меня больше полицейских. Слишком во многом они напоминали сектанток. Не задумываясь, кучками шли туда, куда им велели идти. Неужели они не замечали отблеск безумия во взгляде Муна или то, насколько юны были некоторые беременные девушки, которых он проводил по улицам города? Действительно ли для них так мало значили личный выбор и индивидуальность? А как насчет детей, имевших несчастье родиться и расти в этой деспотической общине, управляемой страхом? У Лорелеи были уважительные причины для побега. Я надеялась, что смогу найти ее и помочь обрести свободу.

Когда я открыла парадную дверь салона красоты, то обнаружила там Вайолет Морган. Больше внутри никого не оказалось. Даже Бекки — по-видимому, она отошла. Пряди на голове Вайолет были завернуты в многочисленные плоские трубочки из фольги — ей окрашивали волосы. Едкий запах перекиси обжег мне глаза и нос. Когда я вошла, девушка отбросила на столик журнал, который читала.

— Не собираюсь вас осуждать за чтение статьи об актере, — сказала я. Весьма сексапильный шведский актер, украшавший обложку развлекательного журнала, получил множество наград. Его актерское мастерство и природная харизма сражали наповал. Винить Вайолет было не в чем.

— Я не читала. — Она наклонилась к столику и оттолкнула журнал подальше.

— Вам понравилось варенье? — поинтересовалась я, продемонстрировав одновременно с этим свою самую дружелюбную улыбку, но, видимо, она оказалась жуткой, потому что Вайолет побледнела, словно увидев самый настоящий оскал. — Том помог мне собрать ягоды, — продолжила я.

— Прошу вас. Хватит. Вы не можете… — начала было Вайолет. Ее взгляд метнулся от меня к двери. Интересно, наведывался ли Хартвелл Морган проверить, как проходит ее визит в салон. Чтобы удостовериться, что она не болтает и не разглядывает красавцев с обложек журналов.

— Быть вам другом? — завершила я фразу, которая оказалась для нее непосильной. В надежде, что, услышав эти слова со стороны, она поймет, как нелепо они звучат.

— Да. Именно. Нам нельзя. Хартвеллу не нравятся… — Тут Вайолет снова замешкалась. Я сжалилась над ней и перестала изображать легкомыслие. Она и правда была несчастна. А я и так уже подозревала, что личность ее мужа далека от чего-то забавного.

— Девушки вроде меня, — договорила я.

— Не думаю, что ему вообще хоть что-нибудь нравится, — отозвалась Вайолет. Она откинулась на спинку кресла, однако способность концентрироваться на происходящем ее еще не покинула — она опустила подбородок, не давая фольге съехать.

— Слышала, он хочет стать губернатором, — сказала я. И я не только слышала. Чтобы выяснить правдивость этих сплетен, я провела некоторое время в крошечной городской библиотеке, располагавшейся недалеко от здания суда. Коллекцию книг и архивных материалов собрала вдова Милдред Пирс и хранила в нескольких комнатах первого этажа своего большого дома в стиле колониального Юга. Многие из этих материалов касались семьи, основавшей город. В новостях и на радикальных сайтах семейство Морган появлялось часто: лоббирование налоговых послаблений для мультимиллиардеров, интересы корпораций, обход требований природоохранных организаций. Я подошла к столику для макияжа и поставила на него несколько бутылочек из корзины. Оплату можно было получить позже.

— Все вертится вокруг добычи природного газа, — объяснила Вайолет. — Ему нужно больше политического влияния, чтобы позволить энергетическим компаниям протянуть трубопровод около Морган-Гэпа. Он сильно вложился в гидроразрыв пласта.

Вот это был настоящий разговор. Не то что еле слышные любезности, которые ей дозволялось произносить.

— Но ведь разрыв пласта все разрушает, — ответила я. Мне попадались фотографии гор Теннесси и Кентукки — полностью безжизненные пейзажи. В последний раз навещая Бабулю в городе, я воспользовалась возможностью и поискала информацию не только об убийстве многолетней давности. Теперь, зная больше о технологиях добычи природного газа, я не сомневалась, что не зря наклеила на кузов стикер с лозунгом против трубопровода.

Многие горные вершины изнутри размывались мощными водяными пушками, что позволяло добраться до более глубоких пластов породы на месторождениях нефти и газа. Дешевле и безопаснее шахтной добычи. Но гораздо разрушительнее для окружающей среды. Особенно если учесть строительство самого трубопровода и неизбежные утечки метана и нефти при транспортировке.

— Я знаю, — ответила Вайолет. Она наклонилась к столу и открыла журнал, в чтении которого я ее заподозрила, но внутри оказался спрятан другой, меньшего формата. Ее заинтересовал не шведский актер. Она читала о воздействии гидроразрыва и прокладки трубопровода на окружающую среду. Статья сопровождалась жуткими фотографиями. Ручьи с мертвой рыбой. Дети, получающие питьевую воду из грузовиков, потому что почва и грунтовые воды в районе, где они жили, были загрязнены.

— Диколесье погибнет, — сказала я.

— Никаких больше лисичек и ежевики, — отозвалась Вайолет.

— Никакого ржаного хлеба и диких огурчиков, — добавила я.

— Здравствуйте, дамы.

Колокольчик над дверью звякнул, и в салон зашел помощник шерифа. Вайолет мгновенно захлопнула журнал и снова откинулась на спинку. У меня закружилась голова — настолько молниеносно искреннее, естественное выражение ее лица, которое она позволила себе со мной, сменилось вежливым безразличием.

— Я просто оставлю здесь немного листовок. — Помощник шерифа бросил на стол тонкую стопку бумаги. Фотографии Лорелеи на них не было — лишь приблизительная зарисовка и описание внешности. Однако Вайолет ахнула, а ее лицо стало таким же белым, как перекись на волосах.

— Хартвелл знает. Он вызвал помощь из соседнего округа. И полицию штата. Не беспокойтесь, мэм. Мы найдем ее, — сказал полицейский.

Он ушел так же быстро, как и появился. Покрепче вцепившись в ручку корзины, я встретилась глазами с испуганным взглядом Вайолет.

— Если они ее найдут, случится беда. Это всегда ждет тех, кто сбегает, но попадается, — прошептала она. — Но и тем, кто не сбегает, от этого не легче. Рано или поздно все мы попадаемся.

Будто изображение, созданное на матричном принтере из различных символов, которое можно узнать, если правильно сфокусироваться, Вайолет Морган стала мне понятна. Она была сектанткой. Может, она больше не носила домотканой одежды и головного платка, но характерный взгляд остался у нее до сих пор.

— Преподобный отдал меня Хартвеллу, когда мне было шестнадцать, — сказала она. В ее голосе звучал стыд. Будто бы она думала, что ей стоило сбежать, как Лорелее. Гнев заклокотал в самой глубине моего естества, там, где всегда жила ярость на людей вроде Муна или Хартвелла.

— Он не имел права. Он не владеет вами. Или вашим будущим. Как и Хартвелл. Вы — не чья-то собственность!

— Знаю. Думаю, я всегда это знала. Но они никого не отпускают. Они никогда меня не отпустят, — ответила Вайолет. Слезы заволокли ее глаза — их было много, но каким-то чудом они не стекали вниз. Так они размазали бы ее безупречный макияж.

Ей всегда приходилось быть крайне осторожной. Это было заметно по тому, как она держалась и как говорила сейчас о неописуемо ужасных вещах, в Морган-Гэпе всем известных, но замалчиваемых. Весь город был пособником преступления. Включая меня. Потому что я видела эту стайку перепуганных женщин, но не представляла, что делать. Как можно спасти человека, который с самого рождения погружен в культуру, уничтожающую его самосознание?

Бабуля пыталась. Вероятно, всю свою жизнь. Мелоди Росс тоже пыталась. Она спасала тех, кого могла, но сколько сгинули в чаще или были отданы в личную собственность людям вроде Хартвелла Моргана? Вайолет жила в позолоченной клетке, но от этого ее пожизненное заключение не становилось менее суровым.

Я вспомнила, как Джейкоб рассказал мне, что секта пятьдесят лет назад откололась от меннонитского движения. Неудивительно, что преподобный Мун оказался среди группы изгоев. Даже самая закоснелая религия не стала бы смотреть сквозь пальцы на то, что, по сути, являлось торговлей людьми. Или стала бы? Я поежилась.

— Мун отписал Хартвеллу практически всю свою землю. Участок, который пересекает наш округ вплоть до национального заповедника. В обмен Мун живет так, как хочет, и никто его не трогает. Хартвелл, его клика и те, кто поддерживает прокладку газопровода, защищают интересы секты. Мне некуда идти.

Я отставила корзину на журнальный столик и обняла напряженные плечи девушки. Проигнорировав запах перекиси, жгущий глаза.

— Вы можете поехать в диколесье вместе со мной. Мы что-нибудь придумаем.

— Я никогда не стала бы вовлекать в свои беды других. Если я сбегу в лес, Хартвелл пойдет по моим следам. Том… Есть люди, для которых диколесье — это мир и покой. Убежище. Я не стану разрушать его, — ответила Вайолет. В ее мягком голосе слышались стальные нотки, которых я раньше не замечала.

— Но Хартвелл хочет сделать именно это. Дело ведь не только в деньгах? Он ненавидит лес из-за Тома, — предположила я. — И знает, что Том вам небезразличен.

— Они братья, — сказала Вайолет. — Том давно сбежал из дома, но после свадьбы навещал меня. Приходил проведать, в порядке ли я, всегда тайно. Больше никому не было дела. Кроме Бабули. Она помогла с противозачаточными.

Обладатель шрама на пол-лица, которого все звали Чудак Том, был из семьи Морганов.

Он сбежал из дома, но обрел новый. В диколесье. Вместе с Мелоди Росс? Я могла судить об этом лишь по лицам на старой фотографии.

Перед тем как сбежать, беременная сектантка произнесла: «Опять они».

Судя по всему, она говорила о Томе Моргане. Но с чего ей было бояться Морганов? У Хартвелла была его покорная жена. Почему его семью Лорелея считала угрозой? Я знала, что корни у связей мэра с сектой вполне глубокие. Мун купил его, отписав ему свои владения. И отдав Вайолет. Но, возможно, у Хартвеллов с сектой были еще какие-то соглашения, из которых тот извлекал выгоду? У меня стыла кровь в жилах.

— Пора нам тебя ополоснуть, Ви! — мелодично воскликнула Бекки, перекрывая звон колокольчика, раздавшийся, когда она открыла дверь. — О, привет, Мэл! Не ждала тебя сегодня.

— Нужно было помочь Бабуле кое с чем, и я решила заодно обойти заказчиков, пока тут, — ответила я. — Можете заплатить за этот увлажняющий крем потом. Не буду мешать вам заботиться о волосах Вайолет.

Я постаралась, чтобы мое прощание с Вайолет прозвучало непринужденно, хотя мысли бешено метались. Неужели семья Тома имела отношение к убийству Мелоди? А что насчет автокатастрофы, в которой погибла Сара? Женщины Росс не имели никаких политических амбиций, а знахарки были небольшой разношерстной группой людей. Мог ли Хартвелл в самом деле решить, что они помешают прокладке его трубопровода? Видел ли он в них достаточную угрозу, чтобы оправдать убийство?

Чтобы успокоиться, я потянулась в карман погладить теплый бочок Шарми, а потом вспомнила, что сегодня он остался в хижине. Каждый раз, закрывая глаза, я видела снимки последствий применения метода гидроразрыва, наложенные на идиллическую картинку сада диколесья. Но, что еще хуже, я слышала скрип веревки, намотанной на ветвь белой акации. ***

Он никогда не спал по-настоящему. Было местечко на спинке кресла, где он сворачивался калачиком, но даже когда он закрывал глаза, а дыхание его замедлялось, он все равно оставался начеку. Его таким создали: бдительным, чутким, всегда готовым.

Шарми наблюдал за уходом хозяйки из укромного уголка наверху буфета — там, где он соприкасался с межкомнатной стеной. Наружные стены были сделаны из бревен. Внутрь них нельзя было заползти и перемещаться незаметно. Он предпочитал стены, сделанные из нескольких слоев разных материалов. Такие, которые не могли устоять перед его острыми зубами и упорными лапками. В стене, к которой прилегал буфет, он прогрыз тоннель с кухни наверх, а оттуда — на чердак.

Но прежде, чем заползти в проделанный ранее лаз, зверек дождался, пока стихнет вдали звук отъезжающего грузовика. Внутри маленького мохнатого тельца боролись друг с другом инстинкты. Хозяйка уехала куда-то без него. В кармане пусто. И плечо некому согреть. Голова закружилась: он чувствовал, что она едет навстречу опасности одна. Нехорошо. Скверно. Точно как змеи. Таятся. Высматривают добычу. Сворачиваются, выжидая момент для атаки. Кто-то или что-то рыскает поблизости от его хозяйки. Той, которой он был послан помочь. Неправильно давать ей уйти без него. Неправильно оставлять ее одну. И в то же время это было правильно. Сейчас им управлял другой инстинкт. То-что-нужно-завершить.

Когда шум мотора растворился, Шарми пробрался в стену. Он бежал по проделанному тоннелю, минуя проводку и оставив позади несколько дыр, старательно прогрызенных ранее, пока не очутился в стене чердака, где отошедший край вентиляционной решетки позволил ему выбраться наружу.

И замер, как и следовало живой, опасающейся хищников мыши. Приподнялся на задних лапах и поводил носом по воздуху. Принюхавшись, он не почуял запаха смерти, исходящего от хищников. Крылья, когти и клыки хлопали, скреблись и раздирали добычу где-то в другом месте.

Бревна, из которых давным-давно была построена хижина, были грубо обтесаны, что позволяло ему легко цепляться за них лапками, похожими на маленькие ладошки. Минуя бревно за бревном, он спускался, петляя в поисках точек опоры, которые пометил своим запахом, используя раз за разом.

После этого он замер на земле в тени дома.

Вновь принюхавшись, он уловил запахи зверей, совсем не похожих на тех птиц, кошек или змей, которых ему нужно было бояться. Он сам, навсегда впитавший своим бело-серым мехом запахи лаванды, мяты и ромашки, сейчас чувствовал запахи диколесья, впитавшиеся глубоко в чью-то шкуру, перья или чешую.

Сад звал этих зверей так же, как и его. И им точно так же, как и ему, нужно было идти туда. К источнику. К первопричине их существования. К другой половине хозяек и хозяев. Вглубь леса.

Шарми побежал от хижины к опушке леса. Его мышиные лапки сдерживали лишь его инстинкты, благодаря которым он избегал хищников, — и вот он наконец достиг той самой поляны. Другие уже собрались, а кто-то появлялся из зарослей, подлеска или небесной вышины одновременно или после него.

Олень-который-не-был-оленем щипал траву рядом с подсолнухами. Шарми подбежал к нему и подобрал несколько семечек — не затем, чтобы удовлетворить мышиный голод, а затем, чтобы ответить на зов, который и привел его сюда. Он был живым проводником между человеком и природой. Как и другие создания, которых вокруг него становилось все больше. На ярко-красной птице все еще оставался запах вощеной бумаги, из которой ее сделали, аккуратно загибая краешки и нашептывая слова знахарок. Птица приземлилась на склонившуюся головку подсолнуха и склевала еще не упавшее на землю семя, раскусив шелуху острым, когда-то бумажным клювом. Норка с шоколадным гладким мехом выскользнула из колючих кустов. Ее шкурка пахла нафталиновыми шариками, а блестящие, словно бусинки, черные глаза казались слишком большими и широко раскрытыми, потому-что когда-то это были пуговицы, пришитые к детской плюшевой игрушке.

Через некоторое время птиц на ветвях деревьев было не меньше, чем оставшихся осенью листьев, а многочисленная стая непохожих друг на друга существ образовала чудной зверинец, пасшийся в саду и вдоль берега ручья.

Самым последним пришел красивый рыжий лис, которого они так долго ждали. Он остановился в самом начале тропинки, ведущей от хижины, явно пройдя тот же путь, что и Шарми. Иногда в последнее время Шарми ездил на спине у лиса, цепляясь за густые космы меха у него на шее. В отличие от многих других созданий, запах этого животного сильнее всего напоминал о настоящем лисе. Он был пробужден много лет назад: его создали из благоухающего кедрового дерева и хорошенько натерли льняным маслом. От лиса сильно всем этим пахло, но еще от него пахло мхом, на котором он спал в своем лесном доме. Лис редко бывал в городе. Он никогда не путешествовал в кармане и не забирался на спинку кресла. Его связь с диколесьем была сильнее, чем у остальных оживленных знахарками животных, потому что хозяин покинул его на долгие годы.

Такие долгие, что связь между первозданной природой и его человеком была практически утрачена.

Шарми собрал для лиса несколько подсолнечных семян и высыпал их у него перед носом. Лис слизнул их, а затем уселся среди других животных. На поляне стало тихо, если не считать поскрипывающих на ветру ветвей белых акаций.