Шепоты дикого леса

Глава двенадцатая

Дни стали короче. Краешки листьев понемногу высыхали, но даже тонкой пожелтевшей каймы хватало, чтобы кроны всех деревьев в лесу подернулись яркой желтой поволокой, словно в нем потрудилась целая армия фей-декораторов, самозабвенно разбрызгивающая позолоту в попытке успеть до того, как придет осень и заберет у них краски. В Ричмонде я почти не замечала смены времен года, да и было их, кажется, всего два: затяжное лето, когда температура варьировалась от теплой до изнурительно жаркой, и зима, которая неожиданно обрушивалась со всей силы и лютовала первые две-три недели года.

Но на горе постепенное приближение осени ощущалось даже в воздухе. Близость к небу и обилие деревьев вносили свой вклад. Лето — это мох, зелень и сладость. Осень — это спелость, насыщенность и легкая горчинка — как в чашке эспрессо, которую заварили и оставили на ночь, чтобы напиток отстоялся и загустел. О приближении осени говорили удлинившиеся тени и потускневшее полуденное солнце — все это пробуждало в людях древний инстинкт прибиваться поближе друг к другу и бок о бок встречать надвигающуюся тьму.

Мой переезд в хижину Россов начался позже, чем планировалось, потому что я хотела доставить еще одну партию заказов, прежде чем мои походы по городу из ежедневных превратятся в еженедельные. И вот те самые удлинившиеся тени встретили меня, когда я подъехала к дому, заставив еще раз подумать, действительно ли я хочу следовать Бабулиным указаниям. Конечно же, Сэди, Кара и Джойс не послушали бы никаких аргументов. Их любовь к Бабуле была глубокой и искренней. Ее слова становились для них законом. И ничто не могло их поколебать, когда они исполняли ее волю.

И вот я здесь.

Древний минивэн, одолженный у Кары, был заполнен вещами.

Хотелось не вспоминать о том, как преподобный Мун шел за мной по пятам по темной улице. И не думать о том, как просто было бы членам секты подкараулить меня здесь одну. Нельзя идти на поводу у страха. В багажнике вместе с остальными вещами ехала деревянная бейсбольная бита, которую я нашла в Бабулиной подставке для зонтов и позаимствовала без угрызений совести — во-первых, мне она точно пригодится, а во-вторых, Бабуля ни за что не заметит подобной пропажи в общей груде разнообразной утвари.

Снаружи минивэна меня встретило шуршание сухой листвы на ветру. Лес источал осенний запах гниения. Но это был приятный и густой аромат диколесья. Я вдохнула его, подумав о Саре, о Бабуле и — не стану отрицать — об одном знакомом биологе. Диколесье много значило и для него. Для необъяснимо преданного этим местам Джейкоба с глазами цвета растущего в тенях мха.

Я достала с заднего сиденья дорожную сумку и коробку с едой и кухонными принадлежностями. Ноутбук остался в городе. Телефон едва ловил сигнал в этой глуши. Без спутникового провайдера выйти в интернет было невозможно. Мелоди Росс, надо полагать, не испытывала подобной необходимости. Но даже без ноутбука мне все равно придется многократно возвращаться к машине, чтобы перетаскать все, что собрала мне Бабуля: одеяла, простыни, полотенца и все остальное. Очевидно, старушка никогда не жила подобной кочевой жизнью. Сделав пару звонков, я расторгла договор аренды квартиры в Ричмонде. Вещи и безделушки, с которыми я не смогла расстаться, поместились в несколько сумок и коробок, которые теперь лежали в шкафу дома у Бабули.

Она дала мне с собой жестяную баночку с валериановым чаем. Ее я спрячу подальше. Не собираюсь пользоваться ее содержимым. Если сны вернутся, так тому и быть. Мне нужно прислушиваться к любым подсказкам, которые остались в воспоминаниях Сары о гибели ее матери.

И еще, раз я планировала жить на отшибе, мне нужна будет своя машина. Кара и Джойс собирались забрать минивэн завтра. Мне было неловко за то, что из-за меня они терпели такие неудобства. Много денег мне не потребуется, но, когда работаешь бариста, сложно делать какие-то существенные накопления. И довольно скоро они должны будут иссякнуть. Дешевая машина. Нужна очень дешевая машина.

Но этим я займусь не сегодня.

А пока что я осторожно взошла по скрипучим ступенькам крыльца, стараясь не прислушиваться к позвякиванию цепей качелей. Я поставила коробку на согнутое колено, пока доставала ключи из кармана джинсов.

Когда я открыла внешнюю сетчатую дверь, на меня обрушился ворох брошюр и листовок. Они были просунуты между рамой с сеткой и стеклом входной двери. На нескольких я увидела эмблему газовой компании. А на паре других — слоган «Нет ходу трубопроводу». Похоже, со здешним населением работали представители обеих конфликтующих сторон — и добирались даже до таких уголков.

Я собиралась занести коробку внутрь и вернуться на порог, чтобы убрать весь этот мусор.

Бабуля заверила меня, что они с подругами следили за тем, чтобы внутри домика была чистота и порядок. Чтобы заставить редко используемую дверь открыться, пришлось налечь на нее, однако внутри меня встретил лимонный запах мебельного лака и слабый аромат отбеливателя. Воздух немного застоялся и казался чересчур теплым оттого, что внутри почти никто не бывал: хижина производила впечатление загородного домика, в котором не жили подолгу, но который готов принять гостей.

Тут я замешкалась.

Волоски на шее встали дыбом. Я быстро нащупала на стене выключатель. Бабуля говорила, что дом никогда не отключали от электросети. Когда янтарный шар старомодного потолочного светильника загорелся, я испытала чувство стыда и облегчение. Но последнее долго не продлилось. Никак не получалось взять себя в руки. Конечно же, это место было знакомо мне по снам. Знакомы и гостиная, и кухня. По этим самым ступенькам я спускалась с бешено бьющимся сердцем.

Очередное доказательство подлинности и глубины моей связи с Сарой. Связи, которую невозможно было объяснить традиционными способами.

Да, моя ноша тяжела, но я не собираюсь отступать.

Сделав над собой усилие, я бросила на полу в гостиной сумку и, заглянув на кухню, поставила на буфет коробку с кухонной утварью и припасами. Мебель была накрыта простыми белыми простынями, и я стянула их с дивана и двух кресел. От этого в воздух поднялось немного пыли, а от самих простыней сильнее пахнуло отбеливателем. Я сложила их и нашла в коридоре платяной шкаф, обнаружив до того чулан с решетчатыми полками и маленькую, давно не ремонтировавшуюся ванную. Похоже, в чулане хранили ингредиенты и домашние заготовки. Он находился ближе всего к кухне, а внутри содержал внушительный набор для закатки и приготовления консервов: банки, крышки, зажимы — все новое и готовое к использованию. Еще на полу там стояла большая кастрюля, внутри которой помещалась металлическая корзина — с помощью этого приспособления банки кипятили, стерилизовали и закатывали.

У меня было задание: собрать в саду урожай ежевики и заготовить несколько банок варенья. От моих обязанностей все еще веяло деревенской пасторалью, но, как и всегда, за каждым на первый взгляд простеньким поручением скрывался более глубокий смысл. Задача знахарки — подпитывать связь между человеком и природой. И с помощью этой связи избавлять окружающих от недугов. Эпизод с пчелами потряс меня, показав, насколько глубока может быть эта связь. Но уж с заготовками из ежевики я должна была справиться. По крайней мере, так я надеялась. Бабуля несколько раз объяснила мне, как это нужно будет делать в соответствии с выцветшей инструкцией из лечебника. Вместе с продуктами из города я привезла сахар.

В шкафу в прихожей не было ничего, кроме коробки, заполненной фотографиями в рамках. Я заставила себя до поры не обращать на них внимания и продолжила осматривать дом.

Спальня матери Сары выглядела не так, как в моих кошмарах: она была полностью пуста. К моему большому облегчению. Мне и так было не по себе оттого, что планировка дома совпадала с той, какой она представала во снах. Я закрыла дверь в комнату Мелоди, стараясь побороть дрожь при мысли о том, как Сара пережила то злосчастное утро.

День уже клонился к вечеру. Я зажигала светильники, нажимая на все попадавшиеся по пути выключатели. Рядом не было никого, кто мог бы заметить мою потребность разогнать тени. Только вот волоски на шее все еще шевелились, а сердцебиение не успокаивалось.

Встретить свои страхи лицом к лицу. Только и всего. Но почему было чувство, словно я играю в русскую рулетку? Страхи могут оказаться не бесплотными и встретить меня за любой из открываемых дверей. А лестница пугала больше всего. Бабуля сказала, что на втором этаже есть гостевая комната. Нейтральная территория, где я собиралась переночевать. Но чтобы попасть в нее, придется пройти мимо детской спальни Сары.

Которая ждала меня и была готова к моему приходу.

Каждый скрип половицы или шорох открывающейся двери лишь усиливал мое напряжение. В домике было одновременно слишком мало и слишком много звуков. Бабуля посоветовала открыть краны и спустить воду перед тем, как ими пользоваться, и оставить окна открытыми на ночь — чтобы дом естественным образом проветрился. С собой в машину мне положили поворачивающийся вентилятор, с помощью которого можно было отводить горячий воздух, скапливавшийся наверху под жестяной крышей.

Можно было пойти к машине за остальными вещами. Но я не стала. Это было бы бегством. Я это понимала и сопротивлялась этому порыву. Роднее Сары у меня никого не было. А это ее дом. Мне не надо его бояться. Я расправила плечи и глубоко вдохнула, чтобы успокоить сердцебиение. Каждый мой шаг по ступенькам вверх был увереннее предыдущего — так я и шла, пока не оказалась на знакомой маленькой площадке, где моя походка уже была естественной. И тогда же я почувствовала, что покраснела от смущения — ведь до этого я кралась на цыпочках, как непрошеная гостья.

Меня пригласили сюда.

Мне были рады.

Бабуля заверила: хижина Россов будет в моем распоряжении столько, сколько потребуется.

Дверь в комнату Сары слева от меня была открыта. В отличие от спальни ее матери, там все еще стояла железная кровать, выкрашенная в приятный небесно-голубой цвет. А на стенах висели десятки рисунков, бумага которых местами расслоилась и пожелтела от времени: должно быть, подруга рисовала их в школе. Внезапно нахлынувшая скорбь обожгла мне горло и глаза. И в то же время я бросилась к стене, чтобы прикоснуться к рисункам, будто бы могла впитать в себя то, что она создала своими руками, и проложить мост между еще живой Сарой и Сарой, которую я потеряла.

Разумеется, знакомой мне Сары в них не чувствовалось. На всех картинках были цветы, растения и вся та жизнь, что окружала девочку до того, как убили ее мать. Сара, которую я встретила, была куда менее открыта и радостна, чем ребенок, нарисовавший все это.

Мои руки опустились, глаза высохли. Вещей в комнате не было. Полки пусты. Но я все же подошла к незастеленной кровати и заглянула под блеклую от времени подушку. Почему-то меня удивило, что там не лежал оберег в виде вязаной мышки, которую я, во сне оказавшись в теле Сары, сжимала в руке. Там, где она обычно лежала, не оказалось ничего, кроме травяной трухи. След из нее тянулся к краешку кровати, но и под ней оберега тоже не было.

Может, Бабуля или кто-то из ее подруг забрал его, когда убирались в доме. От его исчезновения стало немного тревожно, но теперь комната притягивала меня меньше, потому что это была комната другой Сары. И я закрыла дверь в знак уважения к девочке, которую никогда не знала. ***

После этого стало легче. С другой стороны мансарды я нашла гостевую спальню. Из-за скошенного потолка она казалась маленькой, но обои с цветочным орнаментом и выкрашенная в белый железная кровать делали ее вполне уютной. Я открыла окно, и в комнату дохнуло богатым лесным ароматом. Он шел со стороны тропинки, ведущей в диколесье, — та виднелась прямо внизу. В свете уходящего дня задний двор отличался от той картины, которая представлялась мне в кошмарах. Бабочки порхали над привлекавшими их цветками, а мир и покой казались вполне осуществимыми.

Однако я их пока что не обрела. Здесь не было интернета. Никаких стриминговых сервисов. Я не могла, если бы захотелось, заказать себе булочек или новую книгу и даже просто выйти за ними. Это несколько пугало. Все, что мне оставалось, — я сама и незамысловатые занятия, которые не дадут заскучать. Чувство оторванности от всего щекотало нервы. Я старалась не выискивать глазами лица между древесных стволов. Никто за мной сюда не потащится. Кому захочется наблюдать, как я подметаю пол или протираю холодильник? Я должна привыкнуть к этой тишине и удаленности. И перестать видеть в любой тени очертания покрытой платком головы. На смену кошмарным картинам из воспоминаний Сары должны прийти новые, более счастливые.

Наконец, открыв еще несколько окон и застелив себе постель, я убрала продукты в холодильник шафранового цвета и разложила часть припасов по полочкам в кухонных шкафах. Снаружи светило заходящее солнце, а внутри… Каждая лампочка, что нашлась в доме. Лечебник я положила туда, где он и в прежние годы частенько лежал днем, — на буфет. Возвращение книги на ее законное место помогло мне побыстрее освоиться. Она смотрелась там совершенно органично, будто я установила потерянный кусочек сложного пазла. Он еще не был собран до конца, но перспектива закончить его теперь казалась вполне реальной. Осталось отыскать всего несколько деталей.

Завтра, когда солнце взойдет высоко, я отправлюсь в лесной сад. ***

Сару послали забрать миску. Ту самую, с помощью которой так давно кормили дрожжи, что никто уже и не знал, сделали ли ее специально такой, чтобы удобно было класть на изогнутый корень старого дуба, или же это дуб специально изогнул свои корни, чтобы многим поколениям женщин семьи Росс было удобнее оставлять здесь напитываться силой и мудростью диколесья сусло для ржаного хлеба, который надломят потом во время Сбора.

Мать накрыла миску слоем льняной ткани, а поверх нее закрепила мелкоячеистое сито, чтобы до закваски не добрался никто и ничто кроме пыльцы, спор или полезных бактерий, поэтому девочке потребовалось лишь слегка отряхнуть миску от опавших листьев.

Рот у нее уже наполнился слюной при мысли о свежем ржаном хлебе, в мягком нутре которого было много семян, а темная хрустящая корочка так замечательно сочеталась с тонким слоем нежного масла. Сара осторожно наклонилась, чтобы поднять глубокую миску, принимая ее из объятий корней дуба в свои.

— Ну-ка постой, девочка. Зачем это ты лазала к тому дереву?

Сара узнала этот голос. Она слышала его раньше на Главной улице, где он проповедовал по-настоящему жуткие вещи: ненависть, разобщение и страдание — вещи, ни капли не похожие на то, чему ее учили.

— Забрать мамину закваску, вот зачем, — ответила Сара. Она старалась не дать страху проникнуть в свой голос, потому что мама однажды сказала, что у преподобного Муна такой же нюх на страх, как у енотов — на личинки шершней. Ему достаточно малейшего проявления уязвимости, чтобы раскопать и усугубить ее.

— Языческие практики. Вы обращаетесь с деревьями и растениями так, будто бы в них — ваш Спаситель, — прошипел Мун. Он появился из-за деревьев за ее спиной, а не на тропинке, как будто предпочел обогнуть сад диколесья, а не пройти мимо него по поляне. Старый дуб рос на небольшой лужайке в стороне от тропы. Мун ступил на край этой лужайки, и каждый его шаг казался Саре противоестественным: горло у нее перехватило, а руки еще крепче сжали миску. Закваску нужно было защитить. Хоть Мун и проник в диколесье, у него не было права тут находиться. Преподобного сюда не звали и с его присутствием мириться не собирались. Если бы листья и лозы могли двигаться быстро, то бросились бы врассыпную, чтобы не коснуться гнили, которую он в себе нес.

Сара вздернула подбородок, но в то же время шагнула в сторону тропы, ведущей обратно к дому и к матери. Ей было всего десять. В таком возрасте уже можно исполнить почетную обязанность и принести миску с опарой. Но в одиночку противостоять преподобному Муну — нет.

— Лучше швырни эту миску в огонь, малышка. Пусть с-с-сгорит она, а не твоя душа. — Когда Мун говорил, то сплевывал — от переполнявшей злобы его передергивало, а на губах пузырилась слюна.

Сара уже сжимала миску так сильно, что побелели костяшки пальцев. Этот человек был угрозой опаре, хлебу, Сбору и тому единению с лесом, которое столь много значило для знахарок, живших на горе.

Расстояние между ними сократилось, и Сара заволновалась, предположив по манере движений, что преподобный собирается броситься и вырвать у нее миску. Он был высоким костлявым мужчиной. Не ниже метра восьмидесяти. А из-за черной широкополой шляпы казался еще выше. Эти поля отбрасывали тень на лицо, и глаза под ними казались пустыми черными дырами, а губы были вздернуты и обнажали зубы с пятнами от табака, при виде которых Саре стало дурно.

— Я обнаружил кощунственную тропу, сбивающую с истинного пути мою паству. И представить страшно, как много душ приманили сюда эти мерзости и дьявольские свойства нечистых сорняков, — произнес Мун. Он будто грозил саду сжавшейся в кулак рукой. В глазах Сары мерзостью был сам преподобный. Растения в саду по-прежнему мирно покачивались и шелестели. В них она видела источник помощи и исцеления, но никак не зла.

Она тверже уперлась ногами в землю, зарываясь пятками в травянистый грунт. Глядя на кулак Муна, которым тот, не переставая, потрясал, Сара понимала: он не даст ей так просто уйти. Впервые в жизни мама доверила ей эту священную обязанность, а преподобный Мун собирался все испортить.

— Отнеси миску в дом, Сара. Кухню уже подготовили.

Мелоди Росс возникла на тропинке тихо, как всегда. Казалось, она принадлежала лесу в той же мере, что и сами деревья. Она покинула тропу и подошла к старому дубу, где стояли Сара и преподобный, однако, в отличие от шагов Муна, ее поступь была мягкой и непринужденной. Она не питала к лесу ненависти и не стремилась ему навредить. Она замечала в нем все. Каждый листочек. Каждый кустик. Диколесье ни за что не захотело бы отстраниться от нее. Никогда.

— Мне ничего от вас не нужно. Я пришел, чтобы предупредить. Держитесь подальше от моих женщин. Не искушайте их своими зельями и не отравляйте мазями, — сквозь зубы проговорил Мун. Хотя он все еще нависал над Сарой, а мама была не намного выше ее самой, Мун вдруг показался ниже ростом. Его широкие плечи будто сами собой ужались, а кулаки уже не выглядели так грозно.

Мелоди протянула руку, положила ладонь на ствол дуба и словно стала выше, как если бы от прикосновения к шероховатой серой коре ей передалась величавость дерева.

— Хорошо, мама, — отозвалась Сара так, будто предыдущей реплики Муна вовсе не слышала.

Не дожидаясь ни взглядов, ни дополнительных указаний, Сара быстро пошла по тропе. Закваска была слишком ценной, чтобы ею рисковать, и она поручена заботам Сары. Девочка не побежала. Ведь хищники преследуют убегающую жертву, а преподобный Мун постоянно за кем-нибудь охотился. Дикий лес стал безмолвным. Не жужжали насекомые. Не возились белки. Не пели птицы. Даже ветер стих. Сара задержала дыхание, чувствуя, что на нее устремлен миллион глаз — из крон деревьев сверху, из кустов и из зарослей вереска снизу. И ни от одного из этих взглядов не веяло таким холодом, как от взгляда преподобного Муна, впившегося ей в спину и леденящего позвоночник.

Вдруг Сара запнулась о побег вьюнка. Мама научила ее правильно двигаться в лесу. И Сара никогда ни обо что там случайно не спотыкалась. Она остановилась и тревожно оглянулась назад, переживая, что преподобный Мун все же решил до нее добраться.

Но Мун уже на несколько метров отдалился от ее матери и дуба. Он наполовину развернулся в том направлении, откуда пришел.

— Будьте осторожны по дороге домой, преподобный. Диколесье легко может заставить вас ходить кругами, если не будете внимательны. Или если проигнорируете его знаки, — сказала мама. — Чистоту этой земли поддерживают многие поколения женщин из семьи Росс. Самовольное проникновение чревато бедой.

Кулаков преподобного уже не было видно. Его руки безвольно висели у бедер.

Но когда Мелоди Росс начала напевать, он резко отпрянул в сторону, будто его дернул за ниточки кукловод. Сара узнала мотив. Однажды мама сказала ей, что это древний напев. Сочинен он был давным-давно в далеком краю. И пришел сюда через океан из земли, откуда происходили родоначальницы семьи Росс, осевшие в Морган-Гэпе. Ее мать мягко выпевала стихи в припеве — на языке, которым мало кто владел и который мало кто слышал. Они напоминали колыбельную. С их помощью можно было убаюкать ребенка — а может быть, и целый сад.

Преподобный Мун быстрым шагом шел восвояси, бормоча куда менее изящный стих, за которым не чувствовалось никакой подлинной веры.

Он продирался через лес таким же манером, как и в момент своего прибытия: ломая прутья, отмахиваясь от царапавших веток и натыкаясь на колючие кусты.

Наконец в ознаменование его ухода запела первая птица.

— Ну и что мы тут возимся? Пора печь осенний хлеб!

Саре разрешили нести миску с закваской всю дорогу до дома. Мама не стала отказывать ей в этой почетной задаче. Сара радовалась, что мама шла по тропинке позади нее и заслоняла от этого неприятного человека. И все же именно диколесье защищало их от преподобного и таких как он — оно было живой стеной, за которой они собирались ухаживать вечно.