Шепоты дикого леса

Глава двадцать первая

Мне хотелось поблагодарить Джейкоба за звонок Лу, но я все еще не была полностью уверена на его счет. Он принадлежал к своеобразному миру горы, который я начала принимать и любить, но в то же время был как будто и частью чего-то другого. Бабулино недоверие было созвучно с моим собственным инстинктивным чувством: что-то в Джейкобе Уокере не поддавалось пониманию. К сожалению, этому чувству противостояло другое, берущее начало в каком-то более глубинном источнике: оно было сродни шепоту, напоминавшему о лепестках монарды под его пальцами, о крошечном дереве на его запястье, о его беспокойстве о пчелах и — о его явной заботе обо мне, Мэл Смит.

Преподобный Мун и Хартвелл Морган неоднократно появлялись в моих кошмарах. Был ли один из них безликим человеком-тенью, которого видела Сара в день приготовления яблочного повидла? Лично познакомившись с обоими, я легко могла представить, как любой из них пугает сектантку, сбежавшую перед тем, как Сару укусила оса.

Меня они тоже пугали, но разве я к этому моменту уже не поняла, что бегство ничего не решает?

Была суббота, и я решила съездить в город на рынок ремесленников. Хотела посмотреть на Сэди за работой и, может, даже приобрести собственную корзину для сбора урожая. Специально разыскивать Джейкоба я не собиралась, но, случись нам встретиться, не было бы ничего зазорного в том, чтобы просто сказать «спасибо».

Вдобавок я решила: рынок — отличное место, чтобы задавать вопросы и вообще совать нос в чужие дела. Местные остерегались незнакомцев, но моя дружба с Бабулей помогала смягчить естественное недоверие. Чем чаще люди встречали меня, тем вероятнее позволили бы мне поучаствовать в «обмене досужими сплетнями», как это называла Бабуля. Этот горный городок хранил немало секретов, а значит, были и те, у кого их можно выведать.

Я потихоньку становилась частью сообщества Морган-Гэпа, но ни потраченное время, ни приложенные усилия не прояснили, зачем сектанты следят за моими передвижениями. Увидеть подол домотканой юбки за углом или силуэт в шляпе среди деревьев стало делом привычным. Вся эта ходьба на цыпочках утомляла. Мне досталось столько осуждающих взглядов, что мурашки от них пробирали даже тогда, когда рядом отсутствовали сами «осудители». Но у меня было слишком много забот, чтобы отвлекаться на эту вяло устрашающую слежку.

До Сбора оставалась всего пара недель.

Тем утром я пастеризовала выданную мне Бабулей цельнозерновую ржаную муку с местной мельницы. Пока мука выдерживалась сорок пять минут в слабо нагретой духовке, я ошпарила миску и сито, а часть кипяченой воды оставила остывать. Когда обработка закончилась, я пересыпала муку в миску и добавила кипяченой воды достаточно, чтобы образовалась густая масса.

Так же создавали питательную среду поколения женщин семьи Росс. Пока я несла накрытую ситом миску, чтобы спрятать ее в корнях дуба около сада диколесья, Шарми сидел на моем плече. Я отмахнулась от образа сыплющего порицаниями преподобного Муна и сосредоточилась на своей задаче. Миска идеально вписалась в углубление у корней, точно так, как показал сон.

В этом месте смесь была достаточно защищена от внешних воздействий, и в то же время в нее могли проникнуть лесные микроорганизмы. Мне нужно было оставить ее здесь, но каждый день проверять, не образовалась ли сверху липкая коричневая жидкость. Когда это произойдет, ее нужно будет слить, а в миску добавить свежей ржаной муки и воды, чтобы создать более богатую почву для развития полезных бактерий. Так потребуется повторять, пока смесь не начнет пузыриться и не обретет хлебный запах — это будет означать, что мне удалось вырастить дикие дрожжи.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

Ржаной хлеб был куда важнее ежевичного варенья или сушеных трав. Куда сложнее, чем маринованные огурцы или домашнее мыло. У меня было чувство, будто я готовлюсь к выпускному экзамену — и выставлять оценки будут люди, с которыми я знакома всего пару месяцев. И они решат, смогу ли я стать той, кем решила стать, еще до того, как я сама отвечу себе на этот вопрос.

Бабуля верила в меня, но вот моя вера в Бабулю только зарождалась и еще не была настолько твердой, как следовало бы. Куда крепче была моя вера в лечебник семьи Росс, потому что Сара безоговорочно принимала его и глубокий фундамент, на котором он зиждился. Я почти не расставалась с книгой. Причем проводила столько же времени за анализом закорючек и рисунков на полях страниц, сколько и за чтением рецептов. И это притом, что многие из них были написаны на архаичном английском, да еще и мелким малопонятным почерком.

Все записи в книге сопровождались иллюстрациями. Деревья, растения, семена, животные, грибы и прочие виды леса. Некоторые изображения были исполнены превосходно, прорисованы в мельчайших подробностях, а некоторые — набросаны на скорую руку, лишь бы подкрепить мысль. Особенно мне нравились лисы: я выискивала их на страницах книги с азартом ребенка, играющего в «Где Уолли?»[9]. Их в книге было несколько десятков, и у всех была прорисована каждая шерстинка и каждый ус. Мне в голову пришел вопрос, не было ли у кого-то из составителей книги лисы-фамильяра, и после этого я стала с особым вниманием рассматривать всех изображенных в ней лесных созданий. Их было ужасно много. Белки, еноты, кролики и черепахи. Совы, вороны, жабы и куницы.

Менее изящными были анатомически точные рисунки сердец, которые тоже проскакивали в книге с пугающей регулярностью. Может, для книги, описывающей натуральные средства для лечения различных недугов, это и не было странно. Но манера этих рисунков неуловимо отличалась от манеры всех остальных иллюстраций. А еще кому-то явно не давала покоя луна — в книге были запечатлены все ее фазы. И все эти изображения явно выполнила одна и та же рука. Возможно, я ошиблась, но мне показалось, что вообще все луны и сердца нарисованы одним и тем же автором, одержимость которого выплеснулась на страницы.

Больше всего мне нравились изображения фамильяров. Настолько, что я попробовала нарисовать Шарми на отдельном листке бумаги. Хоть Бабуля и отдала мне лечебник, я не осмелилась бы что-то в нем черкать. Пока еще нет. Да и не было уверенности, заслуживает ли бело-серый мышонок места в нем. Я и на собственный-то счет испытывала сомнения.

Прямо сейчас Шарми водил носом, забравшись на сумочку с ремешком, которую Сара подарила мне на Рождество несколько лет назад. Теперь выбор подарка стал более понятен. На черном дениме были вышиты резвящиеся лисички: они бегали, прыгали, вставали на задние лапы и перепрыгивали через невидимые препятствия. Саре, должно быть, тоже нравились лисы со страниц лечебника. Я кинула сумочку на пассажирское сиденье, поначалу не поняв, что Шарми забрался внутрь, но он остался невредим. Его гнутые усы топорщились по-прежнему. Нос слишком яркого розового оттенка сильно напоминал обрывок пряжи. Мышонок морщился в моем направлении, пока я правдами и неправдами гнала грузовичок в город, лишь иногда ругаясь на неподатливый рычаг или разболтанный руль.

На задней дверце кузова кто-то черной краской написал «Сельскохозяйственная техника», но я собиралась уточнить законность использования автомобиля. Скорее всего, даже в Морган-Гэпе нельзя обойтись без наклеек о прохождении техосмотра и других проверок, хотя мысль о том, что эта старая дымящаяся реликвия сможет честно их выдержать, вызывала улыбку.

Я добралась до города и нашла место для парковки у рынка. Все парковочные счетчики укрывали вязаные чехлы, словно на каком-то параде разноцветных шарфов, — интересно, всегда ли здесь так или это кто-то из друзей Бабули решил, что сегодня все паркуются бесплатно, а заодно провел импровизированную выставку пряжи?

Чехлы заставили меня улыбнуться, как и атмосфера хаоса на улице и в рыночном павильоне. Под ярко-красной металлической крышей, как у амбара, не было наружных стен, и в ее тени виднелись ряды прилавков. Между ними ходило больше посетителей, чем я предполагала увидеть. Подъезжая, я обращала внимание на автомобильные номера. Некоторые были издалека — аж из Северной Каролины и Западной Виргинии.

Шарми попытался взобраться мне на плечо, но был пересажен в карман джинсовой куртки. Не чувствовалось уверенности, что обитатели Морган-Гэпа готовы встретиться с мышью-фамильяром даже в базарный день. ***

Оказавшись в круговороте людей и прилавков, любопытных прохожих и художников, мастеров и покупателей, делавших рынок похожим на цирк-шапито под алой крышей, я поняла, что тут никто не обратил бы внимания на мышь, где бы она ни сидела. Кто смог бы ее заметить при таком количестве отвлекающих факторов?

Я шла мимо раскаленной печи для обжига — рядом выдувал из длинной металлической трубы разноцветный крутящийся шарик стеклодув. Через определенные промежутки времени, известные лишь ему, он добавлял в шарик воздуха, а небольшая толпа зрителей охала и ахала, наблюдая за тем, как стеклянный пузырь обретает форму. Готовые шары были закреплены на стойке с помощью нейлоновых нитей. Яркие стеклышки отбрасывали радужные блики на прохожих.

— Всего двадцать долларов, — заметив мой интерес, сказала молодая женщина.

Скромный стиль жизни редко вынуждал меня расходовать сбережения, но я прекрасно осознавала, что больше не имею стабильного заработка. И красивые стекляшки были мне не по средствам, даже если казалось, что аметистовая сфера прекрасно впишется в интерьер кухни.

— Может быть, в другой раз, — ответила я, легонько толкнув понравившийся шар кончиком пальца, чтобы закружить. Женщина не принадлежала к типу назойливых продавцов. Она улыбнулась, кивнула и обратилась к другому потенциальному покупателю, остановившемуся у прилавка.

К счастью, прилавок Сэди оказался рядом, так что по пути к ней мне не пришлось бороться с другими искушениями. Она сидела в окружении четырех столов, заставленных готовыми корзинами. Как и другие продавцы, сами изготавливающие свой товар, она плела корзину прямо на месте, чтобы привлечь покупателей и заодно пополнить ассортимент. Вокруг ее стула удобно располагались ящики с материалами, которые я видела раньше на заднем сиденье минивэна, а еще рядом стоял тазик с водой, где размачивались прутья, становясь более гибкими и податливыми. Руки пасечницы, защищенные перчатками, двигались стремительно — даже трудно было отследить, что именно она делает. Интересно, ее мать, когда показывала эту технику, делала все медленней или Сэди просто выучила необходимое на такой же скорости благодаря сверхчеловеческой, недоступной для меня остроте восприятия?

У меня чуть сердце в пятки не ушло, когда я заметила, что возле работавшей Сэди кружатся пчелы. Сегодня она не надела сережки, но настоящие пчелы иногда присаживались на мочки ее ушей, словно им там было удобно. И Сэди ни разу их не согнала. Немного погодя я свыклась с мыслью, что сейчас мою голову не заполнит всепоглощающее жужжание и ошибка на пасеке не повторится. То ли из-за того, что пчел тут было лишь несколько, то ли за последнее время я обрела над собой гораздо больший контроль — благодаря садоводству, приготовлению заготовок и постоянному взаимодействию с диколесьем. И, конечно же, из-за Шарми. Моего собственного фамильяра. Теперь не было нужды одалживаться у Сэди.

— Тут есть свободный стул. Маме сегодня нездоровится. Посиди со мной немного, — предложила Сэди. Я уже заметила второй стул. Это было виндзорское кресло со стеганой подушечкой на сиденье, предназначавшееся для куда более крупной женщины. Присев, я почувствовала себя ребенком, даже несмотря на то что ногами доставала до земли.

— Эта для тебя будет маловата. Я делаю корзины поменьше для тех, кто собирается в них что-то хранить или захочет использовать как украшение. Или для детей, — сказала Сэди.

Дно корзины, над которой она работала, было круглым. Боковыми опорами служили более длинные ветки, вплетенные в основание. Сейчас Сэди занималась стенками корзины, раз за разом накручивая размоченные прутья на эти опоры. Круг за кругом. Когда одна ветка вплеталась целиком, Сэди тянулась за другой и начинала весь процесс заново. Вновь и вновь. Наблюдение за тем, как корзина принимает форму, умиротворяло. Сэди пользовалась всего тремя инструментами — и рассказывала мне о них по ходу работы. Особое шило очень напоминало отвертку. У него был острый металлический стержень, сужавшийся книзу, для проделывания прорезей, с которых начиналось крестообразное основание корзины. Еще был маленький секатор для подрезки слишком длинных прутьев и ножик для обстругивания их кончиков, подгоняя под отверстия, оставленные шилом.

— Я не собираю материал с живых деревьев. Беру обрезки у всех, кто готов предложить. Да и просить тоже приходится редко. Весной я собираю валежник. Зимой немало деревьев падает под тяжестью снега и льда, — вполголоса рассказывала Сэди. Было похоже, что она поет колыбельную рождающейся в ее руках корзине. Будто заверяя, что та не обязана началом своего существования смерти.

— Это ивовые и березовые прутья, — заметила я.

— Чаще всего я работаю с ивой и березой, но на самом деле с любыми другими породами — тоже. Из дуба и ясеня, например, получается красиво, — сказала Сэди. — Ты выбирай любую из тех, что побольше. Решение не самое простое: тут дело не только в материале, размере или форме. Это очень личное. Ты поймешь, какая нужна именно тебе, когда пощупаешь. Попробуй, — продолжила она. Затем кивнула на ряды корзин на столах. Их было так много, что я не знала, откуда начать. Но все равно двинулась в ту сторону, куда она указала.

Я ожидала, что стоить они будут дорого, но все равно с трудом сглотнула, глядя на крошечные ценники на более крупных корзинах, которые как раз подходили для моих нужд. И обрадовалась, что не потратила деньги на стеклянный шар. Хоть это и производственные расходы, они все же ощутимо ударят по моим накоплениям.

— Не беспокойся о цене. Бабуля сказала, что с тех пор, как приехала в город, ты своей помощью уже покрыла стоимость моей лучшей корзины. К тому же ты еще и за хижиной присматриваешь, — словно прочитав мои мысли, сказала Сэди.

После этого я ощупывала корзины уже более твердой рукой. Я боялась, что Сэди вынудит меня принять одну бесплатно. Получить что-то в качестве платы за труд, а не в качестве подарка мне было легче. Корзины из дуба и ясеня были сплетены иначе, чем те, что из прутьев. Их стенки образовывались пересекающимися полосками разных пород древесины: получалось сочетание бледного оттенка с ярким, — но корзины из прутьев выглядели более крепкими.

Меня снова и снова влекло к корзинам из ивы.

Одну я все никак не могла выпустить из рук. Сэди сплела ее из тонких-тонких веточек, практически из лоз. Из-за их малой толщины ей пришлось сплести гораздо больше рядов, чтобы из них получилась целая корзина. Я гладила ее ладонями раз за разом, наслаждаясь гладкостью. Она была темно-коричневой с зеленоватым отливом, похожим на цвет мха диколесья. А узор, который создала Сэди, переплетая коричневые и зеленоватые ветви, напомнил мне калейдоскоп из разноцветных бобов на комоде у Бабули.

На корзине отсутствовал ценник. Судя по размеру и прочности конструкции, она была мне не по карману. Но когда я попробовала вернуть ее на место, Сэди не допустила этого.

Я не заметила, как она поднялась со своего стула. Моим вниманием полностью завладела корзина.

— Вот она. Я знала. Поняла, что это не простая корзина, когда доделала ее. И не стала наклеивать ценник. Знала, что кто-то за ней придет. Только не знала, кто именно. А теперь знаю. Даже не убирай ее обратно. Она твоя. Стала твоей еще до того, как ты к ней притронулась, — объявила Сэди.

Глаза защипало. Просто безумие какое-то. Я сама не знала, что попаду в Морган-Гэп, пока однажды утром не положила прах Сары в машину и не поехала. Сэди никак не могла сплести эту корзину специально для меня, и тем не менее мои руки и глаза давали основание в это верить.

— Надеюсь, она прослужит тебе долго, — сказала Сэди, легонько похлопав корзину по стенке, а потом потрепала меня по щеке. — Иди потрать те деньги, которые откладывала на корзину. Мне пора возвращаться к работе.

Я отвернулась от прилавка Сэди, смаргивая жгучую соленую жидкость. К подаркам я не привыкла. И уж точно никогда не получала предметов ручной работы, сделанных с таким мастерством. Принимая этот подарок, я также принимала и факт, что для Сэди я важна. Сделать это было тяжело, но возможно. А вот признать, что Сэди тоже немало значила для меня, оказалось труднее. Я могла отмахнуться от слез, но не от того, что за ними стояло.

Чужая забота делала меня слабой.

Я повесила корзину на сгибе руки так же, как это в моих снах делала Сара. И медленно отошла. Сэди снова занялась маленькой корзинкой. Чувствовать поддержку пасечницы было непросто, но в то же время — удивительно. Прогуливаясь с корзиной на локте, я с легким сердцем становилась частью Морган-Гэпа. Я решила не идти сразу обратно к павильону стеклодува. Возможно, сперва следовало купить какие-нибудь более полезные в хозяйстве товары.

Из толпы посетителей выделялись лица, которые я помнила по дням, когда разносила по городу заказы. Многие здоровались и вспоминали мое имя. Кто-то краснел и спешил отойти в сторону. Несколько человек справились о здоровье Бабули, а другие интересовались, нет ли у меня еще ежевичного варенья. Вскоре я перемещалась от лотка к лотку уже не как зритель, а как полноценный член цирковой труппы.

— В этот раз он собрал для тебя немного лисичек, Ви. Я их отложила на случай, если сегодня ты сможешь их взять.

Пожилая женщина за прилавком, заполненным лесными грибами самых невообразимых форм и расцветок, передавала небольшую нейлоновую сетку, заполненную яркими желто-оранжевыми воронкообразными шляпками, в руки Вайолет Морган. Ее прическа и макияж не были столь же безупречными, как в салоне. Волосы растрепались, а подводка для век смазалась. Как если бы она плакала. А вот наряд был таким же старомодным и аккуратным, что и тогда. Платье с заниженной талией, пышной юбкой и облегающим лифом. Почему-то, когда я представила гардероб, заполненный почти одинаковыми платьями, к горлу подступила тошнота.

— Здравствуйте, миссис Морган. Надеюсь, варенье вам понравилось, — поздоровалась я. Это было ошибкой. Спокойные и приветливые манеры большинства встреченных сегодня людей внушили мне ложную уверенность.

Вайолет обернулась и взглянула на меня, прижав к груди сетку с лисичками, которые собрал для нее некий «он». И ничего не ответила. Только поспешила прочь и исчезла в толпе.

— Ох, батюшки. Ее легко спугнуть, — сказала женщина, вручившая Ви сетку. — Чудак Том точно такой же. Приносит мне разный лесной улов, но болтать не горазд.

— Том передал лисички для Вайолет Морган? — спросила я, опуская пренебрежительное прозвище «чудак».

— Да, только это между нами. Муженек почти не выпускает ее из-под своего надзора. Она появляется здесь очень редко. И Том всегда оставляет у меня что-нибудь, что ей понравится. Осенью — лисички. На Рождество — можжевельник. Весной — дикую морковь. Не знаю, откуда они друг друга знают, но ничего такого в этом нет. Оба слишком пришибленные, чтоб было, — сказала продавщица. — Видит бог, Хартвелл не делает ничего, чтоб ее порадовать.

— Я его встречала. Ни слова не расскажу, — пообещала я. Но в голове никак не укладывалось, что мой странноватый знакомый, обитающий в лесу, отправляет тайные подарки для фарфоровой жены мэра.