Шепоты дикого леса

Глава десятая

К концу июня я смогла сопоставить лица многих горожан с их именами. Отправляя доставлять заказы, Бабуля знакомила меня с городом, а город — со мной. Теперь почти всегда в обществе наших постоянных клиентов я чувствовала себя комфортно и безо всяких проблем относила доставку в салон красоты Бекки или музыкальный магазин Лу и даже в окруженный идеальным штакетником дом Джойс.

Время от времени, если я срезала путь через тихие улочки или приходила навестить цветущую монарду поздно вечером, кипучая солнечная атмосфера рассеивалась. В такие моменты мне приоткрывались дремлющие секреты городка. И когда я останавливалась, чтобы к чему-нибудь приглядеться, то нередко вдали маячила фигура в легко узнаваемом одеянии, словно сгущая тени.

Не было четкой уверенности, что последователи Муна ходят за мной по пятам. Они всегда оказывались слишком далеко, чтобы попытаться узнать в них водителя темного седана или женщину из леса возле поля с одуванчиками. Но наверняка я знала: те двое — из секты, и секта как единый организм не питает ко мне теплых чувств.

Непрестанная бдительность сказывалась на нервах, но я не дала бы подобной вещи выбить меня из колеи.

Сегодня вечером нужно было срочно доставить мазь от ревматизма для сердечного друга Мэй. На следующей неделе праздновали День независимости, и многие поехали в Риверс-Кроссинг, более крупный город в низине, смотреть фейерверк. К домику Мэй я шла через практически пустой Морган-Гэп. Я миновала пожарную часть, украшенную гирляндами и национальными флагами. Обогнала пару семей с маленькими детьми, вышедших на вечернюю прогулку: детям нравилось размахивать бенгальскими огнями в сумерках. С противоположной стороны одной из улиц мне помахала волонтерка из общества защиты животных: трое ее сыновей убежали вперед и уже успели завернуть за угол, а она все пыталась сдвинуть с места огромную собаку почти что с себя размером. Собаки на поводке день ото дня были разные, чаще всего с кличками по именам знаменитых исполнителей музыки в стиле кантри. Вдобавок она и сыновьям своим дала созвучные имена, в результате чего было очень непросто запомнить, кто есть кто, даже если они на секунду переставали шалить и дурачиться. Удачно, что мы с ними находились по разные стороны дороги: я могла продолжать путь без остановки.

Когда измученная мамочка повернула вслед за детьми, улица оказалась пуста. Вокруг стояла тишина. Я по привычке присмотрелась к деревьям и углам домов — не выглядывают ли из-за них знакомые платки, подолы домотканых платьев или края широкополых шляп.

Я не увидела никого, кто мог бы идти за мной по следам, но это еще не значило, что соглядатаев не было рядом.

Бабушка Лу жила в узком одноэтажном бунгало времен Гражданской войны, который Лу отремонтировала, когда Мэй стало не по возрасту жить на старой семейной ферме за чертой города. Туда с радостью вселился двоюродный брат Лу с двумя детьми и третьим на подходе, чтобы поддерживать дом в жилом состоянии. Давний друг Мэй, Чарльз, жил с ней уже двадцать лет: они вместе приехали в Морган-Гэп. Эту пару знал и любил весь город, несмотря на упрямый отказ Мэй повторно вступать в брак, сколько бы раз Чарльз ни делал ей предложение.

Мне нравилось бывать в их бунгало. Вся мебель на крыльце была ручной работы — по обе стороны от входной двери, часто распахнутой настежь, стояла пара похожих на троны кресел-качалок, а в углу на случай прихода гостей было сложено несколько стульев. К деревьям во дворе крепились сделанные Чарльзом скворечники, так что, поднимаясь на крыльцо, вы всегда слышали хлопанье крыльев и хор птичьих голосов: кто-то воспитывал выводок, а кто-то оживленно выяснял, кому достанутся семена.

— Смотрите-ка, вот и гостья дорогая, — сказал Чарльз, заметив меня через открытую дверь гаража, расположенного сбоку от дома.

Гараж был даже старше, чем его нынешний владелец, хранивший в нем материалы и инструменты для плотницких работ. Мне подумалось, что когда-то давно это мог быть каретный сарай. Широкие двери имели верхнюю и нижнюю створки — будто для того, чтобы сверху могла высунуть голову лошадь. Чарльз сидел на скамейке сапожника, где обыкновенно работал с деревом. Так было и теперь: перед ним лежал наполовину готовый скворечник. Я всегда поражалась тому, сколько искусства вкладывает он в птичьи жилища: каждое копировало какой-нибудь дом или магазин в городе.

— Не вставайте, — попыталась остановить я пожилого мужчину с явно плохо гнущимися суставами. — Я сама к вам подойду.

— Если успеешь, — ответил Чарльз, поднимаясь.

Я знала, что он встал, потому что среди джентльменов его возраста принято так выражать уважение к женщинам. Как и всегда, на нем прекрасно сидел один из его «прогулочных» костюмов: тщательно отутюженный пиджак и брюки в сочетании с накрахмаленной белой рубашкой. Химчистка в городе была всего одна, и Чарльз наверняка являлся их самым лояльным клиентом. Еще он каждую пятницу ровно к десяти часам приходил в парикмахерскую напротив скобяной лавки: в это время там принимал постоянных клиентов темнокожий мастер, специально приезжавший из Риверс-Кроссинга. Полностью седые волосы Чарльза были идеально подстрижены, причем особенно тонкая работа проделана с боковыми прядями — парикмахер свое дело знал. Джентльмен улыбнулся мне, потому что догадывался, о чем я думаю. Вот же лукавство. Неудивительно, что Мэй его любила. Да и все в городе, включая новичка вроде меня, были на его стороне в Великом «выходи-за-меня» сговоре.

Сегодня корзина и велосипед мне не требовались. Флакон с мазью я донесла в руке. Мэй позвонила Бабуле, попросив приготовить состав посильней, и утром его смешивала именно я: Бабуля чувствовала себя слишком усталой.

— У этого средства выраженный медицинский запах, но оно должно помочь, — сказала я. Чарльз принял от меня флакон. — Мэй поможет вам дотянуться до лопаток?

— Нет. Вот Джейкоб поможет, — ответил Чарльз.

Как по волшебству, стоило кому-то лишь произнести его имя, показался Джейкоб Уокер и спустился по лестнице в глубине гаража. На нем была обычная походная одежда, а на одном плече висел знакомый рюкзак. Солнце уже исчезло за горизонтом. С каждой секундой небеса становились темнее. Как часто он ходил в такие ночные походы? И представляли ли какую-нибудь опасность браконьеры, собиравшие женьшень? Укол беспокойства заставил сжаться мои зубы, но разве безопасность прогулок Уокера была моей заботой?

— И это меньшее, что я могу сделать: они ведь отказываются брать с меня плату за то, что я занимаю кровать наверху, — сказал Уокер.

Тут на крыльцо вышли Мэй и Лу, избавив меня от потенциальной неловкой паузы, вызванной моим неожиданным беспокойством по поводу Уокера, да и по поводу самого его внезапного появления. Хотя я уже должна была привыкнуть к подобному. Да и к своей реакции на это.

— Джейкоб помог Чарльзу доделать скворечник для Бабули. Чарльз хотел подарить его в благодарность за мазь, но у него разболелись плечи, и работа застопорилась, — объяснила Лу.

— Как будто Бабуля не была бы рада подождать еще недельку-две такого домика, — сказала Мэй, усаживаясь в кресло-качалку. Лу спустилась с крыльца, встала рядом с нами, и я перевела красноречивый взгляд с нее на Уокера, намекая на свое недовольство тем, что меня не предупредили.

— Мэй предложила Джейкобу разместиться над гаражом — на все то время, что он не пропадает в лесу. Тут есть кровать и ванна. Не очень-то много. Но лучше, чем ледяной горный ручей, — объяснила Лу. Ее глаза блестели. Я старалась не обращать внимания на ее заговорщицкую улыбку.

— И при всей моей любви к ручьям, холодным и не очень, я весьма благодарен за мягкую постель, — добавил Уокер.

В обществе симпатяги биолога мне было не с руки обсуждать мягкие постели, ванны и втирание мази в ноющие части тела. Но в глазах Лу играл лукавый блеск, и я не могла позволить себе покраснеть из-за ее подтруниваний. Не говоря уже про осторожные взгляды самого Уокера. Казалось, он был настолько же не готов к нашей встрече, как и я, и ясно — ему никто ничего не сказал о срочной доставке.

— Не подашь скворечник? — попросил его Чарльз. Уокер отошел к полке и вернулся со скворечником, полностью повторявшим по форме викторианский коттедж Бабули — с башенкой и зубчатой резьбой на фронтоне.

Я не смогла сдержаться. Воскликнула от удивления и подошла поближе, чтобы рассмотреть домик, хотя Уокер еще не отдал его Чарльзу. В своем творении галантный мастер воспроизвел все мелочи — от крошечной ручки дверного звонка до фарфорового толстого кота, приклеенного с внутренней стороны к панорамному окну кухни.

— Только тебя не хватает, — негромко сказал Уокер. Джейкоб. Все они называли его Джейкоб. Я вдруг поняла, что, хоть и велела себе в мыслях не называть его по имени, тем не менее даже более формальное обращение по фамилии — Уокер — уже стало для меня почти интимным. Наши лица оказались недопустимо близко друг к другу. Я отшагнула назад, но все же на несколько мгновений замешкалась, пытаясь понять, что скрывается в его глазах. ***

После того как Уокер ушел, мы с Лу остались сидеть в темноте на крыльце Мэй. Время от времени неподалеку в воздух взлетала и с треском взрывалась, освещая небо, бутылочная петарда. Наверняка подростки, раздобывшие эти запрещенные к использованию самопальные фейерверки, были страшно довольны результатом.

— Он тебе нравится, — сказала я, пока мы обе покачивались в креслах в такт мелодии, которую слышали внутри себя. Свет в доме погас. Чарльз и Мэй легли спать. Над нами мерцали звезды: даже тогда, когда весь город до последнего закоулка освещала праздничная иллюминация, этого светового загрязнения не хватало, чтобы затмить звездное небо. Надо признать, что наблюдать за звездами мне нравилось больше, чем за фейерверками. Мягкое мерцание помогло унять переживания, вызванные внезапной встречей с Джейкобом Уокером.

— Чтобы не было недопонимания — меня он не интересует, — отозвалась Лу. — Есть в Арканзасе один исполнитель, играет на губной гармошке. Каллиопе Джейн. По крайней мере, такое имя пишут на альбомах. Я в этой истории кто-то вроде Чарльза. Уже не первый год уговариваю переехать сюда ко мне, на гору. И сдается мне, что в конечном счете уговорю, потому как, в отличие от Мэй, в нашем случае несчастного брака за плечами нет. Думаю, смогу убедить, что здесь здорово. Что будет классно пожить вместе.

Даже в темноте томление Лу от меня не укрылось. На сердце у нее лежала печаль. Я ощущала ее любовь к Каллиопе и представляла, как здорово будет, если они вдвоем осядут на горе. Глаза слегка обожгло. Очень хотелось, чтобы у этой истории оказался счастливый финал. Темнота сгустилась настолько, что не было видно практически ничего. Но я знала, что Лу чувствует мои переживания так же, как я — ее. Она продолжила:

— Джейкоб очень любезен с Мэй и Чарльзом с самого первого дня, как появился здесь. Он нечасто приходит ночевать. В основном бродит по лесам. Ты сама видела: мазь для Чарльза — настоящее спасение. А Джейкоб перед уходом настоял на том, чтобы помочь ему ее нанести.

— Ты готова доверить ему Мэй и Чарльза, — сказала я. В этой фразе не было вопроса. Я и без того слышала в ее голосе все, что нужно. Уверенность. Спокойствие.

— И тебя тоже, — добавила Лу. — Сердце мое принадлежит Каллиопе, но и ты запала мне глубоко в душу. Думаю, и Джейкоба я смогу принять так же. Со временем. Какой-то шепот внутри говорит, что это зависит от тебя. Но стоит нам троим оказаться рядом, как этот шепот становится намного громче, Мэл. Голос диколесья всегда отзывался во мне музыкой. Работать в саду или готовить по старинным рецептам у меня плохо получается. Но Мэй всегда говорила, что в музыке есть магия. Если это так, то магия есть во мне.

— Без сомнения, — согласно ответила я. Внутренняя магия Лу не была для меня тайной. Сара знала это, а ее знания остались со мной. — А вот насчет Уокера не уверена.

— А-а, Уокер. Значит, вот в чем дело? Это в тебе говорит нервное перенапряжение. По своему опыту, всегда есть тот, кто просит о чем-то, и тот, кто обдумывает — соглашаться или нет. Смотри не размышляй слишком долго.

В ответ я уклончиво хмыкнула.

— Я не пью Бабулин валериановый чай, — сказала я, чтобы сменить тему. — Во сне все еще появляются воспоминания Сары. Мне кажется, ей было известно то, что сейчас должна узнать я.

Лу прекратила раскачиваться. Я чувствовала, как она замерла рядом.

— Ты так доведешь себя до изнеможения. У тебя есть стержень, спору нет. Но даже тебе нужен сон. Ты рассказывала про это Бабуле?

— Не хочу беспокоить ее еще сильнее. Я буду осторожна, но все же это необходимо сделать.

— Вот упрямая, — отозвалась Лу, но вновь начала качаться в кресле. Она не ошибалась. А я вновь ощутила, как здорово, когда кто-то так хорошо тебя знает — со всеми твоими изъянами. ***

Я наслаждалась обществом Лу и не спешила отправляться домой. Последний фейерверк осветил небо несколько часов назад, а машины уже давно не проезжали мимо бунгало. Уличных фонарей в городе не хватало, поэтому Лу одолжила мне фонарик. От дома Мэй до Бабулиного было недалеко. Я шла, одной рукой осторожно обхватив скворечник, а другой освещая фонариком дорогу. И не успела пройти даже один квартал, как заметила, что следом движется высокая худая фигура в шляпе. Человек шел в отдалении, но не делал попыток избежать моего внимания. Его походка была размеренной и непринужденной: длинные шаги легко за мной поспевали и ускорялись по мере того, как я удалялась от дома Мэй.

Телефон лежал в кармане. Можно было позвонить Лу. Или Бабуле. Но я не хотела никого из них беспокоить. И уж точно не хотела, чтобы шедший за мной подумал, будто напугал меня.

А он напугал.

И я была уверена, что долговязый силуэт позади принадлежал преподобному Муну собственной персоной.

Его походка казалась нескладной: длинные руки болтались взад-вперед, словно маятник. А подошвы ботинок то шаркали о тротуар, то царапали его. Руки-маятники в сочетании с длинными ногами делали моторику преследователя похожей на паучью, и это впечатление усиливали странные угловатые тени, которые отбрасывали от него редкие уличные фонари.

Я не бросилась бежать.

Заставила себя идти в обычном темпе.

Я прошла мимо пожарной части. В темноте она уже не выглядела такой праздничной. Мне было хорошо известно, что по первому же сигналу сюда примчатся добровольцы со всего Морган-Гэпа. В части была только одна пожарная машина, которой горожане очень гордились и за которой тщательно и бережно ухаживали.

Но сейчас тут не было ни души. И поблизости не проходил никто, кто мог бы мне помочь.

Из всех случаев, когда меня преследовали члены секты, эта ситуация с Муном производила самое жуткое впечатление. Ведь мы были одни в темной ночи, в окружении спящего города. Долго ли он караулил, пока я не уйду от Мэй? Стоял ли поблизости, когда мы с Лу делились секретами, сидя на крыльце? Меня всю трясло при мысли, что он подслушал, как она рассказывает о Каллиопе Джейн. Хоть я еще не познакомилась с этим человеком лично, но если для Лу он так важен, то и для меня тоже. И я точно не хотела, чтобы Мун оказывался поблизости от них.

Фонарик отбрасывал бледный овал света мне под ноги. Как бы хотелось сейчас наткнуться на семью с детьми, машущими бенгальскими огнями, вроде повстречавшихся мне вечером. На задворках сознания я будто бы чувствовала, как Лу ложится спать и как Уокер идет по ночному диколесью. Но это наверняка иллюзия. У меня не было дара Сары. И никаких особых способностей. Да и в сверхъестественную связь между нами тремя я не верила. Так что я оставалась сама по себе. И если в голову Муну придет что-то кроме нагнетания страха, то мне придется разбираться с этим своими силами.

Я крепче сжала фонарик. В моих руках находился всего лишь пластиковый корпус, легкий и непрочный. Никакой хитростью он не мог превратиться в оружие.

Наконец показался Бабулин дом. Я испытала прилив облегчения, пока не обернулась и не увидела, что Мун резко сократил дистанцию между нами. На секунду лампочка, горевшая на крыльце соседнего дома, полностью осветила лидера секты, и его сухощавое лицо оказалось искажено гримасой ярости. Я чуть не выронила фонарик, увидев ее. Перекошенное лицо никак не сочеталось с устрашающей грациозностью его движений. Неужели мое нежелание демонстрировать испуг так его разозлило? Я ускорила шаг. К дому Бабули. К двери, которую я смогу захлопнуть и запереть на все замки прямо перед этой воплощенной ненавистью, которая, казалось, готова на меня излиться.

Я ожидала, что Мун остановится. Ну конечно же, он вот-вот остановится. На углу. Через дорогу. У тротуара перед домом. У ступенек крыльца. Когда я наконец оказалась перед дверью, то оглядываться не стала. Мне казалось, что он прямо за спиной — тянет ко мне свои паучьи лапы и собирается схватить. Одной рукой я кое-как повернула ручку, а когда дверь открылась, выронила фонарик. И не решилась подбирать. Я перелетела через порог и захлопнула дверь позади себя. Фонарик покатился по крыльцу, засвечивая вспышками окна. А потом свет пропал. Может, на его пути попались перила или цветочный горшок. Или Мун шел за мной до самого порога. Мне легко было представить, что фонарик затормозил о его подошву.

Запирая замки, я могла поклясться, что Мун совсем рядом. Мы простояли так довольно долго: я — с одной стороны двери, а он — с другой. Но конфронтация происходила не только между нами двумя. Я знала, что не из-за моих действий он все еще там, где стоит. Это дом Бабули. Она должна была проснуться. Спуститься вниз и отослать его восвояси. Чего он и ждал.

Но если так, то сегодня изгнания его Бабулей не случилось.

В последнее время работа все сильнее и сильнее ее выматывала. Она задремывала посреди дня и выглядела уставшей.

Не знаю, сколько времени так простояла, но в конце концов я заставила себя положить скворечник на трюмо у входа. И через силу отошла от двери. Прошла в гостиную и слегка отодвинула штору.

Луч фонарика потускнел, но мне было видно, что на крыльце никого нет. Если Мун и поднимался туда, то уже ушел. ***

Джейкоб спрятал джип в кустах горного лавра. Городских фейерверков не было слышно уже какое-то время, даже подростки с самопальными петардами угомонились. Он часто пользовался тоннелями между извилистых ветвей этого кустарника, чтобы зайти в диколесье, не будучи замеченным ни зверем, ни человеком. И сегодня поступил так же. Согнувшись и иногда опускаясь на четвереньки, Джейкоб бесшумно продвигался вглубь леса. Земля под ногами была утоптана мягкими медвежьими лапами. Звери тоже любили пользоваться укрытием из ветвей лавра, поэтому человеку стоило прислушиваться, не доносится ли поблизости возня или сопение, которые дали бы понять, что он здесь не один.

Полностью сосредоточенный на своей задаче, он был застигнут врасплох острым желанием оставить лес, запрыгнуть в джип и вернуться в город. Этот порыв был настолько сильным, что, пройдя цветочный тоннель, Джейкоб был вынужден обеими руками ухватиться за кожистые листья лавров, чтобы остановить себя.

Спустя несколько глубоких вдохов наваждение прошло, будто его и не было.

Джейкоб привык доверять инстинктам. Не выпуская из рук листья, он откинул голову назад и на несколько минут расслабился, готовый выслушать все, что захочет сообщить его интуиция. Над ним поблескивали звезды. Лес вокруг безмолвствовал. Земля под ногами была тверда.

И что бы ни вселило в него острое желание вернуться в город, оно определенно исчезло.

Но его все еще не оставляли мысли о Мэл Смит. Когда он уходил, она и Лу наблюдали за звездами, сидя в креслах-качалках на крыльце. Ох и проныра эта Лу Рэй — знает, как разговорить человека. С тех пор как он вернулся в Морган-Гэп, она и на нем дважды или трижды успела испытать гипнотическое воздействие темноты и этих плавно покачивающихся кресел. От одной мысли о том, что девушки устроили разговор по душам, под завитками волос на лбу у него выступила испарина. По результатам бесед с Лу его секреты все же остались при нем. Получится ли у Мэл добиться того же? И почему его так заботило, что, вероятно — всего-навсего вероятно, — одним из ее секретов было то, как она относится к нему?

У него были обязанности. Вызывать улыбку на лице Мэл в них не входило. Это сугубо личная потребность. В непроглядной темноте диколесья, которую прореживал лишь привычный брачный танец светлячков, можно было признаться себе, что ему нравилось наблюдать, как она замирает, широко раскрыв карие глаза, и как изгибаются уголки ее губ. Если застать ее врасплох, то на несколько секунд она показывает свою более мягкую сторону, и это замечает только он. Тонкая линия губ превращается в воздушный мираж. Густые ресницы появляются будто из ниоткуда. А затем ее лицо снова каменеет — как если бы она вспомнила, что ни миру, ни его обитателям доверять нельзя.

Он хорошо знал свое дело. И приехал сюда не затем, чтобы заводить друзей. Но это все равно произошло. Чарльз точно стал ему другом. И Лу — тоже. Пусть он и не рассказал ей о себе особенно много — не в том он был положении, чтобы откровенничать, — зато выслушал все ее истории и услышал множество ее песен. Между ними без труда возникло товарищество, которое вполне могло просуществовать дольше одного лета.

С Мэл было по-другому.

Они с ней не могли легко и быстро завязать дружбу на фундаменте из обмана. Она еще не оправилась от утраты, а он был слишком погружен в работу. В их жизнях не находилось места для того, чтобы как следует узнать нового человека. И все же под напором увлеченности здравый смысл вынужден был отступить. Этот изгиб ее губ. И ошеломленные глаза.

Но больше всего, конечно, его собственное идиотское эго. Джейкоб хотел, чтобы Мэл его узнала. По-настоящему узнала. А он хотел узнать ее, вместе со всеми травмами и прочим.

Но этого делать не следовало.

Ему предстояла мрачная и малоприятная работа. И ни на что другое времени не было. Оставалось только надеяться, что инстинкты, на которые он всегда полагался, не заставят всякий раз видеть перед собой лицо Мэл Смит, когда он попытается с ними советоваться.