Шепоты дикого леса

Глава тринадцатая

Мне с переменным успехом удалось проспать несколько часов, прежде чем что-то заставило меня проснуться в испуге. Виной тому было не чересчур яркое сновидение — ведь я уже лично встречалась с постаревшим и еще более жутким преподобным Муном. Искать фонарик не было нужды — я оставила прикроватный светильник включенным. На случай, если захочу почитать. По крайней мере, так я себе сказала. Даже несмотря на то что лечебник был захлопнут задолго до того, как я закрыла глаза.

Всю жизнь я засыпала под городской шум: сирены, хлопанье дверей автомобиля, соседские крики или разборки бродячих кошек. Что бы меня ни разбудило, моим слуховым рецепторам оно показалось странным. Под кроватью лежала бейсбольная бита. Я положила ее туда на всякий случай, но не собиралась хвататься за нее всякий раз, как прожужжит какое-нибудь насекомое.

Я сидела на кровати, когда из леса донесся совиный крик. Этот гулкий звук привлек мое внимание к окну. Я сжала в пальцах края одеяла и замерла, чтобы не потревожить маленького серо-белого мышонка, сидевшего на подоконнике: лунный свет очерчивал силуэт, а рассеянного света лампы хватало, чтобы рассмотреть растопыренные усы и подергивающийся розовый нос.

Сова прокричала снова, и мышка слегка повернулась в направлении звука. Она не съежилась и не бросилась в укрытие. Просто приподнялась на задних лапах, а затем снова посмотрела на меня.

Понимала ли она, что сова не сможет добраться до нее через оконную сетку?

Хижина долгое время пустовала, разве что в ней иногда прибирались, но на глаза мне не попалось ни мышиного помета, ни других признаков засилья грызунов. Может быть, это в преддверии холодов одинокий мышонок пробрался в дом в поисках убежища?

— Это из-за тебя я проснулась? Или из-за совы? — спросила я, полагая, что мой голос спугнет зверька.

Мышонок только посмотрел на меня, и этот взгляд вдруг напомнил, как смотрел Печенька — с пониманием. И осведомленностью. Будто в его пушистой голове происходила напряженная работа мысли.

— Если не устроишь бардак, то можешь остаться. Составишь мне компанию до Сбора, — сказала я. Признаваться мыши в том, что включенная лампа была мне физически необходима, я не решилась. В общей картине моего психического здоровья боязнь темноты вряд ли могла вызвать больше опасений, чем желание побеседовать с мышью. — Только не на кровати, естественно. Это запрещено, — добавила я.

А потом вспомнила про оберег Сары. Про исчезнувшую вязаную игрушку. По странному совпадению мышь, сидевшая на подоконнике, тоже была серо-белая с розовым носом. Но особенно сильно о пропаже мне напомнили растопыренные усы зверька — они были похожи на нейлоновые нити, из которых были сделаны усы его вязаного собрата. Из-за того что Сара носила оберег в кармане и теребила пальцами эти нити, они погнулись. Я знала об этом. В своих снах я это видела и чувствовала.

Усы у мыши на подоконнике были натуральные. Я наблюдала за тем, как она неторопливо начала умываться, словно каждую ночь приходила сюда поболтать с гостями дома. Эти настоящие усы тоже были погнуты.

— Очаровательно, — проговорила я, снова падая на подушки, но заснула до того, как смогла решить для себя, была ли моя последняя идея более безумной, чем то, что я разделяла воспоминания Сары. ***

Утро наступило прохладное и ясное. Пройдясь по дому, я погасила все лампы. Скорее всего, свет из окон и потревожил ночью сову. И, возможно, послужил маяком для мышонка. Я дала себе слово, что сегодня вечером не буду жечь столько электричества. После появления зверька я спала крепко и глубоко. Кошмары не снились. Может быть, лесной воздух пойдет мне на пользу, как и сказала Бабуля.

Я еще раз внимательно осмотрела дом на наличие мышиного помета, но ничего подобного не нашла. Кухню я все равно вычистила. Пройдясь тряпкой по верхушкам кухонных шкафчиков из узловатой сосны и по видавшему лучшие времена дощатому полу, я обнаружила всего одно живое существо — паука-сенокосца, от которого быстро избавилась, поддев его найденным в чулане совком и вытряхнув за порог.

Может быть, это спросонья показалось, что у живой мыши был тот же серо-белый окрас, что и у вязанного крючком оберега, который мне раньше уже снился. Если все это было не наяву, то до самого утра это был последний сон, который я видела, и после него проблема засилья грызунов уже не так тревожила меня — и, возможно, зря. Внутри у игрушки Сары были зашиты разные травы, помогающие спать крепче и спокойнее. Если сейчас я живу под одной крышей с мышью, которая обладает схожими свойствами, должна признать — я очарована таким знакомством.

Уже наступило время обеда, когда я поняла, что откладываю неизбежный поход в сад диколесья. Бабуля объяснила, какие рецепты нужно освоить до того, как придет время Сбора. Я привезла с собой кое-какие ингредиенты: сахар, муку, пищевую соду и соль. Но все остальное нужно будет собрать с грядок, веток и кустов. Сменив шлепанцы на более прочные парусиновые кеды, я взяла корзину, которая словно ожидала меня возле задней двери.

Как часто Сара или ее мать вешали себе на локоть большую корзину из ивовых прутьев и отправлялись к лесной тропе, начинавшейся на краю лужайки? Выходя из дому навстречу своей миссии, я попыталась представить более счастливые времена, а не заляпанные кровью страницы лечебника, упавшие в росу.

Но сад, куда я шла, был не только садом.

Там было и место убийства, и кладбище, а земля в саду, хоть ее и не освящал священник или проповедник, все равно казалась заповедной и сакральной благодаря тому, что множество поколений возделывало ее и проращивало в ней семена. Они ухаживали за ней, собирали урожай и готовили из него отвары, и еще, как сказала Бабуля, кормили рядом особую закваску, выпекали из нее хлеб и преломляли его во время Сбора — торжества, которое посещали все местные знахарки. Так происходило год за годом с самых давних пор.

Осенью я должна была стать частью этого сообщества. При мысли об этом в голове ожили воспоминания о яростном гудении пчел на пасеке. Сейчас я была уже не так одинока, как после гибели Сары, но все еще не могла отыскать в себе ту готовность к самоотдаче и единению со всем и вся, которую, казалось, потребует от меня диколесье. В отличие от детальки пазла — вроде той, с лечебником, — которую можно было покрутить и подставить на место, я никак не могла встроиться в общую картину. ***

Хоть я и не видела ни одной живой души уже множество часов, я не удивилась, обнаружив в саду Тома. Бабуля сказала, что мне следует привыкнуть к его появлениям. Да и воспоминания Сары о нем были особо теплыми: она ему доверяла. Когда я ступила на тропу, лес встретил меня звуками беличьей ссоры и несколькими мешающимися друг с другом птичьими трелями, принадлежность которых я пока не могла определить по неопытности, однако Том настолько часто здесь бывал, что диких обитателей нисколько не смущало его присутствие.

— О, вижу, вы меня опередили, — сказала я. Мужчина проворно собирал полные пригоршни ежевики с кустов, росших в северной оконечности сада, и складывал в большое белое ведро, которое, судя по характерным пятнам, раньше уже использовалось для этой цели.

— Те — для вас, — отозвался Том, указывая перепачканными лиловым соком руками на ряд кустов, ветви которых гнулись под тяжестью урожая.

Никогда раньше я не видела ни такой крупной ежевики, ни таких плодовитых кустов. На каждой колючей веточке росла дюжина большущих ягод. Я пошла вперед и перепрыгнула напрямик через ручей, чтобы помочь Тому. Мы работали в тишине, пока мои пальцы — и губы — не перемазались так же, как у него.

Отправив в рот первую ягоду, я поразилась насыщенному и в то же время нежному вкусу и ее сочности. В ежевике из диколесья чувствовалась вечерняя роса на лугах, утренняя дымка и горный туман. К ягодной сладости примешивались древесные нотки, которые никогда не встречались мне у магазинной ежевики.

— А неплохо для первого угощения из сада, — сказала я. Том прервал свое занятие и оглянулся на меня. Я знала, что увижу на его лице длинный грубый шрам, но все равно внутренне вздрогнула, представив, что же могло так жутко рассечь ему нос и рот. Полученная медицинская помощь не смогла повлиять на то, что в результате травмы губы деформировались, из-за чего ему было трудно говорить. А другим — понимать его речь.

— Варенье еще лучше, — прохрипел он в ответ и улыбнулся, и эта улыбка показалась бы страшной гримасой, если бы не пятна от сочных ягод, от которых мы вместе освобождали заросли.

Наконец, прособирав ежевику больше часа и наполнив белое ведро и немного — мою корзину, мы очистили все кусты до последнего. Том поднял потяжелевшую емкость и указал мне на тропинку, без слов приглашая идти вперед. Меня не удивило его появление в саду, но поразило, как просто оказалось работать с ним рука об руку. Когда мы возвращались домой, меня ничуть не смущало, что он находится у меня за спиной. Удостоверившись, что нас интересуют только ягоды, а не орехи или желуди, крикливые белки вернулись к своим делам, поэтому на обратном пути к хижине нас сопровождало лишь пение птиц.

Первой войдя на кухню, я наблюдала за тем, как Том, чувствовавший себя в доме более уверенно, чем я, отнес ведро к раковине и, высыпав в нее ягоды, открыл кран.

— Спасибо, что помогли, — сказала я.

Он и мать Сары были друзьями. Вот все, что я знала. Только это и то, что он продолжал ухаживать за садом даже после того, как женщин Росс не стало. Его одежда потеряла цвет от времени, но была аккуратной. Клетчатая фланелевая рубашка заправлена в синие джинсы, в которые вдет потертый кожаный ремень. Кожаные ботинки тоже выглядели старыми: длинные шнурки обвязаны поверху как будто для того, чтобы не дать им развалиться. Он отвернулся от раковины, все еще держа в руках пустое ведро. Мне показалось знакомым его выражение глаз. Беспокойное. Одинокое. Может быть, немного лихорадочное.

Джейкоб Уокер предупреждал меня об опасностях, поджидающих на горе. Дикие животные. Секта. Убийца, которого так и не поймали. Но я готова была поклясться, что в Томе нет ничего опасного. Во всяком случае, ничего такого, что было бы направлено в мою сторону.

— Всегда, — хрипло и негромко ответил он.

И я не знала, имел ли он в виду, что всегда готов мне помочь или что всегда будет приходить сюда и год за годом собирать ягоды — и неважно, кто потом будет их закатывать.

— Приходите за баночкой варенья, когда все будет готово, — сказала я. А потом мне обожгло щеки стыдом, потому что Том ответил таким озадаченным взглядом, будто ягоды принадлежали ему в той же мере, что и мне, и он и без того рассчитывал получить положенную ему банку.