Шепоты дикого леса

Глава двадцать четвертая

Сон о Сборе не мог подготовить меня к тому, насколько трудоемким окажется процесс выпекания нужного количества свежего хлеба. Я перемещалась по четырем ступеням: растянуть — скрутить — раскатать — пришлепнуть. Скоро ритм этого процесса уже резонировал в костях. Запах дрожжей из приготовленной мной опары наполнял кухню, и в его сладковато-острых нотках отражалась природа породившего его диколесья. Я представляла себе, как желуди падают в сырую землю, как из них пробиваются корешки, как молодые ростки тянутся к солнцу. В хлеб вложил свое дыхание сам лес — вместе с утренним туманом и вечерними сумерками, — а теперь я вдыхала его полной грудью.

С каждой новой порцией я овладевала процессом все лучше и лучше и без труда определяла, когда тесто пора было оставить подниматься в глиняной миске, накрыв сверху чистой марлей. Я была новичком. И в то же время — уже нет. Потому что я ухаживала за закваской, пестовала ее. И за счет этого приобщилась к плоду наших совместных усилий — моих и диколесья. К тому моменту, как остался последний ком теста, по его упругости я уже могла понять, когда оно созреет для следующей стадии.

Я отдала кровь ежевичному кусту. А ржаному тесту отдала целое ведро пота. И теперь диколесье возвращало мне отданное. Я устала. Выдохлась. И в то же время меня переполняли ароматы и впечатления, которые я собирала целое лето.

Лишь когда цикл стал менее интенсивным и я смогла перевести дух, то поняла, как много он требовал физических усилий. Моргая, я наблюдала за тем, как кухня наполняется светом. Солнечный луч коснулся поверхности стеклянного шара, и комната наполнилась фиолетовым свечением.

Сара была куда выносливей меня: ведь утомленность, которую я чувствовала в нашем общем воспоминании из сна, не могла сравниться с тупой болью между моих лопаток или со свинцовой тяжестью натруженных мышц предплечий.

— Я пеку несколько буханок в неделю, но подготовка к Сбору все равно надирает мне задницу, — ворчливо посетовала Джойс, заметив, как я разминаю плечи. Она приехала сюда вместе с Бабулей накануне и настояла, чтобы старушку не подпускали к кухне. Конечно же, та все равно упрямо рвалась помогать «как в старые добрые времена» и успела поучаствовать в готовке, прежде чем Джойс удалось отправить ее в постель.

Через несколько часов после Джойс и Бабули приехали Кара и Сэди. Когда Сэди закатала рукава, из-под них показались загорелые руки с тугими мышцами, натренированными за годы работы с ветвями и прутьями. При мысли о том, как тяжко пришлось бы моей спине, если бы Сэди не приехала, я аж вздрогнула. Все вместе мы работали ночь напролет после того, как не без сопротивления отправили Бабулю спать. Мне было любопытно, приходили ли Сэди в голову те же образы, какие представляла я, пока мы рука об руку работали с тестом. В предрассветные часы никто из нас ничего особо не говорил. Была ли тому причиной наша сосредоточенность на готовке или же нас обеих занимали картины, которые посылал нам лес?

— Каждый год людей приезжает все меньше, и я пытаюсь не радоваться, но ничего не могу поделать с тем, что думает по этому поводу моя спина, — отметила Джойс. Она раскладывала караваи в душистые румяно-золотистые ряды, чтоб остывали на столешнице.

— А жаль. В городе полно способной молодежи, но к природе у них нет должного интереса. Вот почему Бабуля решила все силы положить, но сделать тебя своей ученицей. Лучше всего передавать знания, пока мы еще можем это сделать, — добавила Сэди.

— Естественный ритм жизни был нарушен. Никто не желает приобщиться к труду на земле. Хотят только деньги из нее доить. Бетонные дороги. Бурение. Экотуризм. Любителям острых ощущений до лампочки, где им лазать или сплавляться на байдарках, — присоединилась Кара.

— Кое-кому не до лампочки, — возразила Сэди. — Я всегда предпочту фанатов активного отдыха политикам или промышленникам. Здесь полно заядлых туристов и жителей речных долин, которые любят и ценят гору почти так же, как мы.

— И чем больше времени им удается провести в диколесье, тем лучше, — согласилась Джойс. — В этом году мы ни одну церковь не смогли уговорить провести фестиваль повидла, как раньше. Ну, разве что некоторые сделали по паре банок, да еще Кара сварила сидр, но это все равно не то.

Поскольку в одном из снов мне довелось поучаствовать в традиционном фестивале повидла, я могла посочувствовать дамам в большей степени, чем они думали. Моя тоска по старым временам была такой острой, словно я сама успела их застать.

На Шарми у меня на плече никто особого внимания не обращал. Видимо, из-за того, что все женщины привезли с собой питомцев. Печенька занял спинку кресла, где обычно сидел Шарми. На крыльце лежала длинноухая собака Джойс, похожая на помесь добермана и ищейки, с морщинистой мордой и белыми зубами. У Кары была птица — красный кардинал. Без клетки. Всякий раз, когда кто-то открывал дверь, он вылетал в нее, а затем возвращался, будто ему требовалось размять крылья.

И, разумеется, у Сэди были пчелы. Всего несколько. Ничего похожего на рой, который облепил все ее тело в момент нападения сектанта. Но все равно это выглядело необычно. Каждая пчела, приземляясь ей на руку, начинала пританцовывать, как будто общалась с человеком тем же образом, что и с собратьями по улью.

Крошечный Шарми, сидевший у моего уха, выглядел по сравнению с ними не слишком впечатляюще.

Пока буханки остывали на кухне, у нас было время по очереди освежиться. Несмотря на боль во всем теле, я не чувствовала себя так, будто всю ночь провела без сна. Казалось, в моих шагах пульсирует энергия, словно я только что пробившийся из-под земли побег, и когда на обратном пути я остановилась в лучах солнечного света, то по-настоящему насладилась его теплом, словно все мои клетки подпитывались им.

Я стала еще ближе к тому, чтобы слышать шепот диколесья. Снаружи дул ветерок, и Кара распахнула переднюю и заднюю двери, чтобы свежий воздух мог вытеснить жаркий дух выпечки. Однако вместе с этим сквозняк распространил в обе стороны терпкий аромат ржи, поэтому на кусочке земли от заезда к хижине до опушки леса Сбор начался до того, как был надкушен первый хлебный ломоть.

Когда я спустилась вниз, то застала на кухне только Бабулю. Она сидела на табурете, а на столе перед ней стояла открытая жестяная коробочка с валериановым чаем — содержимого в ней нисколько не убыло. Я не решилась выбрасывать заварку. Не желать беспокоить Бабулю и хотеть ее обмануть — это были две разные вещи.

— То-то у тебя круги под глазами, — сказала она. Озабоченность добавила морщин на ее лоб.

— Может быть, сны посылает диколесье. Мне нужно их видеть. Нужно слушать, — ответила я.

Бабуля вновь закрыла коробочку крышкой.

— Все мы сами выбираем свои шаги. И у всех нас отношения с лесом выстраиваются по-разному. Кто-то прислушивается к пчелам. Кто-то вкладывает любовь в теплую одежду, которую вяжет. Кто-то успокаивает боль вином из одуванчиков. У тебя тоже есть свой путь. Каким он будет, определишь ты сама. — Она передала мне коробочку, и я убрала ее обратно в ящик рядом с плитой. — Если тебе это понадобится, то воспользуйся. Когда тебе нужно будет отдохнуть. Всем нам иногда нужен отдых. Диколесье не будет возражать. Даже сад зимой спит, — мягко сказала Бабуля.

Мне стало легче. Оттого, что она наконец узнала о моем решении не избегать снов и приняла это. Даже если все еще просила меня быть осторожной — точно так же, как Джойс предостерегала ее от того, чтобы потратить все силы на мое обучение.

Я по-прежнему планировала воздерживаться от употребления чая, но ценила ее заботу.

Хоть я и знала, чего ждать, все же поток гостей, начавших прибывать после полудня, застал меня врасплох. Мне совсем недавно снился Сбор, и количество людей, пришедших на торжество в этот раз, казалось более чем скромным по сравнению с толпой народа, которую пришлось обслуживать Саре. Но Бабуля и другие знахарки выглядели довольными. Так же как и в моем сне, первые ломти нарезали и попробовали мы сами. Я не стала ничего добавлять на свой и съела его просто так, чтобы прочувствовать богатую, насыщенную текстуру. Глубина ощущения на моем языке потрясла. Подумать только: во вкусе этого хлеба смешался густой мох, лесные тени и бегущий ручей — самая настоящая фантастика.

Или нет? Перед моим внутренним взором возникали картины того, что и как впитывает в себя закваска. Я видела и чувствовала волшебство, которым сопровождалось ее зарождение, и энтузиазм, охвативший меня в процессе готовки. Прожевывая хлеб, я снова ощутила ночной ритм. Растянуть — скрутить — раскатать — пришлепнуть. Только на этот раз все это словно проделывали с моим сердцем, превращая его во что-то достойное.

Следовало с почтением принять хлеб как дар леса, что я и сделала. И лишь после того, как все знахарки как следует распробовали первые ломти, мы пригласили гостей выстроиться в очередь и тоже взять себе несколько. Они медленно подтягивались друг за другом: это были люди, с которыми я уже успела познакомиться в городе, вроде Бекки, Мэттью и Грэйс. Линн, волонтер из общества защиты животных, помогала трем своим сыновьям определиться с тем, что им лучше добавить на хлеб: Энди, Рэнди и Сэнди не были словно одно лицо, но сегодня вели себя слишком непоседливо, чтобы я успела разобрать, кто есть кто из этих светловолосых мальчишек. Гости были беззаботны и благодушны. Каждый из нас стал частью оживленной праздничной кутерьмы. Друзья, родственники и соседи — все беседовали, смеялись и получали удовольствие от проходящего дня. Все с удовольствием пробовали свежий хрустящий хлеб, намазанный маслом, яблочным медом или ежевичным вареньем, — так же, как и горожане из моего сна, пускай в этот раз их было не так много.

И все же пришло больше народу, чем ожидала моя наставница. Множество раз пришлось возвращаться на кухню за новыми караваями. Пока я разносила по городу заказы для жителей, то говорила с ними о моем обучении у Бабули и выпекании хлеба. По вежливым приветствиям и ходу разговоров мне было понятно, что многие из приехавших уже давно не были на Сборе.

— Я и забыла, каким вкусным бывает свежий домашний хлеб! — воскликнула Бекки. — В последний раз я его пробовала еще в школе.

— Ты восстанавливаешь цикл, — сказала Джойс, когда Бекки отошла. И сказала не привычным ворчливым тоном. В глазах учительницы появилась искра, которой я раньше не видела. Едва заметный признак радости. — Бабуля была права.

Мне пришлось покрепче сжать рукоять ножа, потому что от удивления я его чуть не выронила. Я уже знала, что Джойс — не тот человек, который станет просто так разбрасываться комплиментами. Со мной она была более чем сдержанна. А когда дело касалось моего влияния на Бабулино здоровье, она и вовсе излучала недовольство. Доставить ей радость было для меня в новинку. Это достижение. Моя уверенность росла с каждым днем, с каждым выполненным заданием, но я все еще волновалась о том, что могу совершить серьезную ошибку — как тогда с пчелами.

Но сегодня Джойс была довольна, как и все наши гости. Мы работали бок о бок, и я часто оглядывалась, чтобы не упустить ни одной ее улыбки.

Какое-то движение на тропинке, ведущей к саду, отвлекло меня от дружеского уюта.

Из лесу вышли женщины из секты, человек шесть. Они сняли свои головные платки, но материя их платьев все равно была узнаваема. Они замерли на краю двора, пока Бабуля спокойно не приблизилась к ним и не предложила тарелку с только что нарезанным хлебом.

— Они же так рискуют. Кто угодно может не в то время и не в том месте проговориться о том, что они сюда приходили. Тогда Мун будет в ярости, — сказала Сэди. Несмотря на крепкие мышцы и натруженные руки, она выглядела абсолютно растерянной. Если бы она могла усадить этих женщин, будто пчел, в свои ладони и отнести их в безопасное место, ей стало бы легче. Мне это представлялось очевидным. Она была той, чье призвание — ухаживать и заботиться, той, кто верит, что важнее всего — дать надежную опору и терпеливо взращивать. Участь последовательниц Муна вселяла в нее чувство беспомощности.

— Им хлеб нужнее, чем любой из нас, — поддержала ее Джойс. Она тоже выглядела растерянной. Ее плечи поникли, а улыбка исчезла. Если бы под рукой у нее нашлась бутылочка одуванчикового вина, она, возможно, выпила бы немного для твердости духа.

Ты восстанавливаешь цикл.

Каким же образом можно восстановить связь леса и города, когда совсем рядом с нами обосновалось такое неприкрытое зло?

Нерешительно и осторожно надкусив хлеб, эти безмолвные женщины быстро принялись с аппетитом его жевать. Хотя бы так. Это в наших силах. Хлеб лишь первый шаг. Бабуля вернулась с пустой тарелкой. Она попросила Кару отнести сектанткам еще один поднос, потому что они, по-видимому, не решались пройти дальше во двор, к остальным гостям.

— Я собиралась тебе сказать. Иногда они пробирались через лес за помощью. Мелоди никогда им не отказывала. Когда узнают, что в хижине Россов снова кто-то есть, то могут попробовать прийти к тебе, — сказала Бабуля. — Жизнь у них куда более сурова, чем ты думаешь.

Я не рассказывала Бабуле о той ночи, когда за мной по пятам до самой ее двери шел преподобный Мун. Его паучьи движения и ярость, которая исказила его лицо в свете фонаря соседей, я забыть не могла. И о других членах секты, которые вроде как за мной следили, тоже не говорила. Не хотела тревожить ее, чтобы не подрывать здоровье еще больше. Не хотела, чтобы троица думала, будто я неспособна сама о себе позаботиться.

— Вот не знаю, предоставить ли этого гостя Мэл или нет.

Я отвернулась от Бабули и увидела, как во двор входит Джейкоб Уокер. Только слова Сэди прозвучали прежде, чем он показался из-за угла хижины, словно предугадывая его появление. Меня это совсем не удивило. Знахарки гордились тем, что чувствовали все происходящее в диколесье, а сегодня его шепот, казалось, действительно окружал нас со всех сторон.

— Ну, он здесь точно не затем, чтобы пообщаться с тобой или со мной, — со смехом ответила Джойс. Со смехом. А ведь рядом нигде не было вина. Я куда больше привыкла к распекающим интонациям школьной учительницы. Но сегодня ее блестящие от масла губы блестели в улыбке, которую иногда даже сопровождал смех.

У Джейкоба в руках была картонная коробка. Он подошел к столу, за которым я нарезала хлеб, и опустил на него коробку достаточно резко, так что ее содержимое задребезжало.

— Лу попросила помочь ей донести мед. Она как раз его выгружала, когда я подъехал.

— Тут даже больше, чем понадобится в этом году, но Сэди говорит, что в последние пару недель пчелы будто с ума посходили. Она столько меда никогда не видела, — объяснила Лу, пройдя через дом во двор.

— После десяти лет сокращения популяции это хорошая новость, — добавил Джейкоб.

Я избегала говорить с Сэди о пчелах с того дня на пасеке. Услышать, что колония процветает, было облегчением.

Отрезав два толстых ломтя ржаного хлеба от еще горячего каравая, я передала тарелку с ними биологу. Принимая ее, он смотрел мне в глаза, и мои щеки обдало жаром.

Бабуля рассказывала, что Сбор представлял собой древний ритуал, каждый год проводившийся для того, чтобы приобщиться к диколесью. Чтобы укрепить нашу связь с ним как с нашим домом и источником жизни. Многие из гостей были просто случайными любителями перекусить, пришедшими на то, что считали светским мероприятием или глупой стародавней традицией. Я и сама не могла точно сказать, каково это было — воспринимать лес как священную, разумную сущность.

Но что-то подсказывало мне, что Джейкоб Уокер мог.

Как и я, он не стал ничем намазывать первый ломоть. Откусив, он закрыл глаза, и кожа у него зарумянилась — мне подумалось, что это говорит об удовольствии и благодарности. Во рту у меня пересохло. Чувствовал ли он в этом вкусе аромат мха и плеск ручья? Чувствовал ли, как его язык словно пробует на вкус лесные тени? И ради всего святого, почему я вообще думаю о его языке?

В эту самую секунду он открыл глаза и увидел, что я смотрю, как он проглатывает свой кусок. Понятия не имею, почему мне хотелось, чтобы этот кусок был замешен и испечен именно моими руками, но тем не менее.

— Превосходно, — похвалил Джейкоб. И все окружавшие нас женщины посмотрели сначала на него, а потом на меня, словно он сказал что-то, предназначавшееся только для моих ушей.

— Даже не знаю, стоит ли тебе при всех пробовать ее ежевичное варенье, — с невинной улыбкой заметила Лу. Но сама не колебалась. Она намазала толстый слой масла, а затем — варенья на ломоть, переданный ей Бабулей.

Джейкоб перевел взгляд с Лу на меня. Он так и не зашел за ожидавшим его гостинцем. Но теперь запустил ложку в одну из банок, которые мы подали для гостей, и намазал густой слой почти черного варенья на второй ломоть. Затем поднял его и откусил с таким видом, будто любому, кто вздумал бы сейчас ему помешать, крепко не поздоровилось бы, — и все это время он не сводил с меня глаз.

Пока он жевал, подтягивалось все больше людей. Рядом с нами о чем-то беседовали. Но предмет этого разговора полностью от меня ускользал. Все остальное будто потускнело и размылось, и только ветер — приятный, дивно пахнущий хлебом ветер — гулял вокруг нас, лишь вокруг нас двоих, и я почти могла разобрать то, что он шепчет мне на ухо.

— Чем вы двое занимались, пока я болела? — спросила Бабуля после того, как Джейкоб отошел, захватив с собой очередной кусок. Она выглядела гораздо лучше. Джойс заставила ее поумерить пыл, не прекратив ухаживать за ней даже после того, как я переехала в хижину. Но Бабуле не нравилось жить в отрыве от происходящего.

— Он подарил ей тот фиолетовый стеклянный шар, который висит напротив окна на кухне, — сказала Сэди. — Только я до него дотронулась, как даже Огоньку понадобилось вылететь за порог, чтобы остудить крылья.

— Он не дарил… — начала я.

— Сэди приходится теснее взаимодействовать с лесом, чем кому бы то ни было из нас. Сначала она на целый день уходит туда за материалом, а потом мастерит из него. И, конечно же, рядом с ней постоянно жужжат пчелы. Часто бывает так, что она просто что-то знает, и все. И нередко — даже лучше нас самих, — сказала Джойс.

— Это был обмен. Шар за трекинговую трость.

— Какую такую трость? — Бабуля шагнула ко мне с таким видом, будто мой ответ имел для нее куда большее значение, чем можно предположить.

— Из вишневого дерева, с рукоятью в форме лисы. Он на нее посмотрел, и я поняла, что она просто обязана у него быть. А стеклянную сферу он купил у стеклодува на рынке — после того, как я решила купить ее себе. Вот мы и обменялись. Лиса в обмен на шар.

— Гораздо все проще, — отозвалась Сэди.

— Но при всей простоте — многократно сложнее, чем можно подумать, — прибавила Кара. — Ты предупреждала ее о дарах диколесья? — спросила она. Вопрос был адресован Бабуле.

— Мне как-то в голову не пришло. Она ведь такая недотрога — вот я и решила, что об этом беспокоиться не нужно, — ответила та, скрестив руки на груди.

— Он сам меня предупредил. Сказал, это плохая идея. Но я чувствовала, что должно быть именно так. Сара сказала бы, что я услышала шепот. И я прислушалась к нему, — тут я повторила жест Бабули.

— Уокеру доверять не следует, — ответила она. — У него во взгляде одно, а на языке — другое. Он родился на горе. Его мать жила среди нас. Потом уехала и его увезла. А теперь он вернулся и, думается мне, не рассказывает правды о том, что ему здесь нужно.

— О-о, да все мы знаем, зачем он здесь, — сказала Джойс. Она уже не смеялась, однако в глазах у нее все еще блестело веселье.

— Бабуля не совсем права. Но и не ошибается. Что именно с ним происходит, я сказать не могу, — продолжила Сэди. — Зато, кажется, знаю, что происходит с ним, Лу и тобой. Такая же связь сопровождает меня на протяжении всей жизни. Она слишком важна, чтобы ею пренебрегать. Даже если ты привыкла пренебрегать любыми связями.

— Ну, совсем не обязательно быть знахаркой, чтобы заметить, как он смотрит на Мэл, — отметила Джойс.

— Но Джейкоб же не один из нас, — запротестовала я, потрясенная намеком Сэди. Не могли же мы тоже оказаться трио? Ведь он мужчина.

— Для диколесья пол не имеет значения, Мэл. Ему важно лишь сердце. И кровь, — строго сказала Сэди. — В моем детстве мужчин вроде Джейкоба — а таких немного, прошу заметить, — называли лесовиками. Они крайне редки и необычны. Как и ты. И Лу.

Джойс еле слышно то ли согласилась с этим, то ли выдала очередную остроту, а гости тем временем продолжали пробовать хлеб. Мы не переставали нарезать и подносить людям, вернувшимся за добавкой, новые порции, даже когда между собой обсуждали магию и прочие знахарские дела.

Выглядело не вполне справедливым называть Джейкоба Уокера недостойным доверия. Я была в этом уверена. Но ведь я и сама замечала, что его взгляд скрывает множество секретов. Что-то не складывалось. И пресловутое притяжение между нами — тут Джойс все же была абсолютно права — тоже не полностью оттесняло мои подозрения. Что до любого рода мистических связей — пока я не готова была это признать. Ни перед ними, ни перед самой собой.

Все близилось к завершению, и большинство гостей уже разошлись — многим мы упаковали хлеб в пластик и дали с собой, чтобы можно было держать его в холодильнике и угощаться зимой, — как вдруг во двор проскользнула Вайолет Морган. Я поднесла ей на тарелке один из последних оставшихся ломтей, и она взяла его без тени улыбки. Я была рада, что женщины из секты уже скрылись в лесу. Не то чтобы я думала, будто супруга Хартвелла Моргана разболтает о них кому-нибудь, когда у нее самой столько тайн, но знать наверняка тоже не могла.

— Вы так красиво пели. Я чуть не расплакалась, — шепнула я ей, пока она жевала.

— Иногда мне кажется, что только слезы во мне и есть и они единственная моя собственность, — проглотив кусок, отозвалась Вайолет. Ее откровенность меня удивила, хотя удивляться едва ли стоило. Когда рядом были знахарки и не было Хартвелла, Вайолет вела себя иначе, чем в городе, — одновременно и мягче, и тверже. Искренне. А не как красивая кукла. И, очевидно, ей нравились люди, которые позволяли быть самой собой.

Наш разговор прервала Бабуля. Она подошла, выискивая что-то рукой в одном из своих бесчисленных карманов. Но то, что она в итоге достала и передала Вайолет Морган, оказалось для меня полной неожиданностью. Вместо перевязанного нитью мешочка с травами она вложила в руку жены мэра узнаваемую упаковку таблеток — рецепт на такие обычно выписывает гинеколог.

— Спасибо, — сказала Вайолет. Она спрятала упаковку в ладонях и так молниеносно убрала, что я не успела понять, куда именно: в карман, в сумочку, в бюстгальтер или за пояс.

— Она сама — пленница и не хочет обрекать на такую жизнь еще и ребенка, — объяснила Бабуля.

Меня пронизала дрожь от беспомощной ярости. Но и я, живя в большом городе, во многих аспектах была пленницей. Слишком часто для женщин и девушек современный мир мало чем отличался от прежнего. Мы лишь научились лучше притворяться, что свободны.

Морган-Гэп скрывал множество тайн, но некоторые из них — вроде женской взаимопомощи — были жизненно важны. Сегодня я видела, как Бабуля вышла навстречу сектанткам. Я не заметила, чтобы она передавала им что-то, кроме ржаного хлеба. Но думала, что все-таки передала.

Я всю жизнь отстаивала свое право на существование, но теперь постепенно осознавала, что просто выживать недостаточно, если ты не можешь помочь сделать это другим. ***

Трио задержалось, чтобы помочь мне прибраться. Бабуля наблюдала за происходящим с диванчика: все же Сбор оказался для нее слишком утомительным, раз она сама не наведывалась на кухню. Шарми спрыгнул с моего плеча, исчез, а потом вдруг высунул нос из-за Бабулиного уха, нисколько не обращая внимания на упитанного кота у нее на коленях.

Я не знала, смогу ли когда-нибудь привыкнуть к необычному поведению животных, но Бабуля не возражала против забравшегося на нее мышонка, поэтому и я не стала его трогать.

Мы отмыли все противни, подносы, блюда, всевозможные емкости и столовые приборы. Вытирая тарелки, Сэди передавала их Джойс, а та складывала в большой контейнер с мягкими стенками, в котором собиралась отвезти обратно домой. Пока они протирали и паковали посуду, я убирала в чулан остатки меда.

— Симпатичный. Может, я себе тоже такой куплю, — сказала Сэди, слегка подтолкнув пальцем шар цвета аметиста, чтобы тот закружился. — Тот, в котором нет энергии Джейкоба Уокера.

— Ты уже третий раз за час его крутишь. Может, энергия тебе как раз не помешала бы. — Кара скосила глаза на Сэди и подмигнула.

— Вот отдохну недельку после сегодняшнего. А там поговорим, — ответила Сэди. Раньше я не замечала романтических интонаций между ними двумя. Возможно, перед незнакомцами они этого не показывали, а теперь наконец-то стали считать меня другом. Джойс улыбалась, глядя на них, будто давно привыкла к их шутливым намекам. — Он видел тебя рядом с шаром и купил его для тебя.

Сэди оперлась на раковину, и, когда она говорила, ее глаза мерцали из-под опущенных ресниц, будто она старалась всмотреться в образы, которые слишком быстро проносятся мимо.

— Он не знал, что я была там, — возразила я. Но вдруг уверенность в этом пропала. Сэди знала о появлении Джейкоба до того, как он показался на Сборе. И все остальные присутствующие дамы не ставили под сомнение ее предсказания.

— Он купил шар для тебя, а не для себя, — повторила она и вернулась к мытью тарелок, будто видения были для нее делом абсолютно привычным.

Я подошла к раковине и дотронулась до шара. Он перестал вращаться. Сфера легко помещалась мне в ладонь. Перед глазами не возникло никаких образов. Лишь воспоминание о том, как Джейкоб Уокер держал сферу за нейлоновый шнурок и как неожиданно мне было видеть его с ней — с чем-то, что я хотела, но не позволяла себе иметь.

Показалось, что в комнате стало на несколько градусов теплее. Я убрала руку от стеклянного шара. Снаружи было темно, и от этого оттенок сферы тоже казался темнее.

— У Бабули наверняка в каком-то из карманов припрятаны травы для приворотного зелья. Если хочешь, мы сварим тебе что-нибудь интересненькое перед отъездом, — сказала Джойс.

— Ни в коем случае, — отозвалась из гостиной Бабуля.

— На моей памяти ты ни разу не возражала, когда диколесье вдохновляло кого-то на то, чтобы стать парой, — сказала Кара. Она выходила грузить контейнер с посудой в машину Джойс, но вернулась как раз вовремя, чтобы услышать Бабулин протест.

— Никогда не заблуждайся насчет того, что намерения диколесья тебе понятны, женщина. Уж ты-то пожила достаточно и успела усвоить, что в наших силах лишь догадываться и следовать зову сердца, — возразила Сэди.

Кара подошла к ней и, отведя от раковины, закружила в объятиях.

— Но ведь Мэл так молода. У нее еще много времени, чтобы искать и пробовать, а на этого паренька, похоже, совсем не жаль потратить несколько ночей, позволив себе пару необдуманных решений, — продолжила мысль Кара.

В объятиях Кары Сэди расслабилась и, устав спорить, рассмеялась. Бабуля, кряхтя, поднялась с дивана, вынудив кота и мышонка спрыгнуть на пол. Шарми принялся умываться, как частенько делал, когда обдумывал следующее действие. А Печенька подошел к входной двери, намекая, чтоб его выпустили. Наверняка он собирался залезть в седан Джойс, чтобы там дождаться остальных.

— Женщины на этой горе уже и так приняли достаточно плохих решений. Нас зовут знахарками — знающими. Может, это и так. Только знаний всегда оказывается недостаточно, — сказала Бабуля. Она очень устала. Ее кудрявые волосы безвольно ложились на поникшие плечи, а при ходьбе она прихрамывала из-за затекшего бедра, на которое жаловалась весь день.

— Все нормально, Хелен. Завтра солнце взойдет снова, и после крепкого сна тебе будет гораздо лучше, — сказала Джойс. Я впервые услышала, как кто-то зовет мою наставницу не просто Бабулей. Должно быть, Джойс дружила с ней уже очень давно. Бабуля не стала упрямиться, когда Джойс взяла ее под руку и повела наружу.

— Не бойтесь, Бабуля. Влюбляться мне не интересно. Я здесь не за этим.

Я хотела успокоить ее, но она вдруг остановилась и повернулась ко мне. Внезапно, несмотря на изможденность, она сделалась такой же бодрой, как в начале дня.

— Ну разумеется, за этим. Мы все здесь за этим, — ответила она. И тут что-то произошло — в промежутках между выдохами, шагами, даже между ударами сердца, мое тело будто застыло.

И Кара, и Сэди обняли меня с разных сторон. От слез защипало глаза, и пришлось сделать глубокий вдох. Я всегда думала, что помогаю Саре, но я не привнесла в ее жизнь ничего подобного. Какое естественное товарищество. Единение женщин с общим прошлым и взглядами. Я ни во что не верила настолько, чтобы у меня была потребность делиться этим с другими. С Сарой — и того меньше. В рюкзаке, собранном на черный день, не было веры. Готовность к бегству была проявлением полного ее отсутствия.