Шепоты дикого леса

Глава двадцать вторая

Грибы я себе покупать не стала, зато купила несколько кульков домашних леденцов. Не смогла устоять перед Линн и тремя ее мальчиками. Энди, Рэнди и Сэнди помахали мне, и я впервые подумала, что, наверное, Рэнди — самый высокий, Энди — самый старший, а Сэнди тот, у кого постоянно развязаны шнурки. На аккуратной вывеске было написано, что выручку с продажи конфет собственного производства они направят в фонд помощи животным. Наши с Сарой слабые места — сироты и бездомные животные.

И сладости.

Я наслаждалась вкусом темно-красного леденца с корицей, пока ходила от прилавка к прилавку. Когда я собралась вернуться к павильону стеклодува, моим планам помешала сливающаяся с толпой спокойная фигура Джейкоба Уокера. Похоже, он пока меня не заметил. Я остановилась, не дойдя до привлекшего его внимание прилавка с трекинговыми тростями ручной работы. Люди обтекали меня совершенно невозмутимо, будто камушек, брошенный в ручей.

Трости были настоящими произведениями искусства. С места, где я стояла, были видны как набалдашники и рукояти в форме разнообразных животных, так и древки, изготовленные из тщательно отобранных молодых побегов и оплетенные орнаментом из вьющихся лоз. Меня не удивило, что Джейкоба заинтересовали изделия резчика по дереву. А вот шар аметистового цвета, который он держал за нейлоновый шнурок, удивил изрядно. Джейкоб неторопливо крутил его между пальцами, и хрупкая сфера вращалась из стороны в сторону, переливаясь на солнце цветными всполохами — от насыщенно-фиолетового до бледно-сиреневого. Вне сомнений, именно этот шар я хотела купить, ведь каждое изделие стеклодува уникально.

Тут меня случайно подтолкнул пытавшийся обойти человек, и пришлось все же возобновить движение. Я ведь собиралась поблагодарить биолога, если увижу. И теперь пасовать было нельзя — даже несмотря на то что из-за встречи сердце забилось быстрее.

Джейкоб все еще не заметил меня. Свободной рукой он крутил одну из тростей, изучая искусно сработанное навершие в форме бегущей лисы. Я остановилась позади, отметив, что в древесине вишневого дерева был идеально передан каждый ус на морде и каждая прядка шерсти на спине и хвосте. Две бусинки из черного оникса сверкали на месте глаз. Как и лисы на страницах лечебника, эта обладала настолько живым характером, что, казалось, того и гляди спрыгнет с походной палки.

— Меняю трость на шар.

У меня не было ни малейшего понятия о том, сколько стоила трость. Я лишь знала, что она просто обязана принадлежать Джейкобу Уокеру. Невозможно было не видеть сходства между ним и миниатюрным деревянным зверем. Лиса была проворной, быстрой и несла с собой лес. Прямо как тот, за чьей спиной я стояла.

Он позволил древку соскользнуть обратно в стойку: это был стол, в котором мастер проделал несколько десятков отверстий, чтобы удерживать выставленные на обозрение трости. После этого обернулся и поднял сферу на уровень моего лица — так, что на него упал фиолетовый отблеск.

— Никогда не догадался бы, что тебе нравятся разноцветные безделушки.

Я взглянула на медленно вращавшийся шар, а затем — на человека, который то и дело старался доискаться до того, что у меня на душе.

— Хижине не хватает красок. Если я останусь, то потребуется обустроить ее на свой вкус, — ответила я. При этом я приподняла подбородок, потому что Джейкоб был прав, и это меня разозлило. Я никогда не накапливала вещи — ни разноцветные, ни какие-то другие. Потому что, когда дела катились под откос, пожитки приходилось либо бросать, либо уносить с собой, и ни один из этих вариантов не радовал. Слова Джейкоба заставили дважды подумать о том, чем мне так приглянулся стеклянный шар и почему я сразу его не купила.

Это раздражало.

— Мне не нужна трость. У меня уже есть одна, из карбона. Отлично работает на пересеченной местности, — в свою очередь ответил Джейкоб.

— Но тебе же нравится лиса, — возразила я. — А мне нравится вот это.

Я кивком указала на шар в его руке. Из-за толпы мы незаметно оказались ближе друг к другу, чем изначально. Биолога нельзя было назвать крупным парнем. Ни долговязым, ни широкоплечим. Но все же он выглядел… заметным. Его постоянно окружал аромат леса и осеннего воздуха. Наверное, среди запахов присутствовал и лосьон после бритья, но пах он естественно и совсем не резко. И не приторно, как одеколон. Может, моя кожа и одежда тоже пропитались запахом диколесья, а я даже этого не заметила.

— Если нравится, он твой. — Джейкоб опустил шар прямо мне в руку, и я приняла его, даже не успев отдать себе в этом отчет. Я почувствовала тепло от мимолетного соприкосновения наших шероховатых пальцев, когда в мои вложили шнурок. И снова перед глазами возникли руки, касающиеся алых лепестков.

— Я хотела поблагодарить за то, что прислал ко мне Лу с замком, — сказала я. Мой голос прозвучал как-то странно. С тех пор как я приехала в Морган-Гэп, я получила уже слишком много подарков. И я совершенно точно не могла принять стеклянную сферу от Джейкоба, даже если сейчас категорически не хотелось выпускать ее из рук.

— Вы ведь дружите. Подумал, ты ей обрадуешься, — откликнулся Джейкоб. Теперь, освободив обе руки, он откинул волосы с лица и перенес вес обратно на пятки. Он не отступил назад от меня, но увеличил пространство между нами, словно ему нужно было больше воздуха. Я тут же глубоко вдохнула и пожалела об этом, когда он сделал точно то же самое — похоже, мы оба сдерживали дыхание.

— Я ей всегда рада, — ответила я, маскируя сожаление. — Теперь, с новой задвижкой, мне спокойнее. Мне не привыкать жить там, где не очень-то безопасно, но в сельской местности все иначе. Хижина настолько оторвана…

— Лучше возвращайся в Ричмонд, — перебил меня Джейкоб. Расстояние между нами снова сократилось. Он наклонился ближе и произнес эти слова настойчиво, но тихо, будто не хотел, чтобы кто-то еще услышал его совет. Очередной. Не в первый раз он велит мне уезжать. Но теперь это переросло в нечто более личное. Мы ведь разговаривали несколько раз. Он видел, что я уже несколько месяцев помогаю Бабуле и учусь у нее. Он видел и плоды моего труда, пусть даже и не успел еще их попробовать.

— Я останусь, — сказала я и в этот раз не имела в виду «только на лето». В Ричмонд меня ничто не тянуло. Я пыталась устроить свою жизнь тут. И уже не могла представить ее без Бабули, Сэди, Джойс и Кары. К тому же чем больше я изучала Морган-Гэп и чем чаще мне снилось прошлое Сары, тем больше хотелось узнать о происходящем вокруг.

— Я предупреждал, что лес тебя не отпустит, — повторил Джейкоб. В этот раз его глубокий, решительный шепот прозвучал с большей теплотой, чем должен был. В его взгляде тоже была теплота, и тут я поняла, почему выбрала корзину с зеленоватыми прутьями, которая висела теперь у меня на локте… В кармане завозился Шарми. То ли он почувствовал мое беспокойство, то ли его разбудила моя внезапная скованность. Так или иначе, его движение заставило меня сделать шаг назад.

— Я все еще должна тебе пару баночек с вареньем, но ими одними стоимость шара не покрыть. Так что, если не примешь трость, я это тоже не возьму, — с сожалением сказала я, поднося хрупкий шар к свету. Я не смогла заставить свой голос звучать бодрее. Ведь я уже представила, как хижину украсит фиолетовый отблеск светящейся сферы, когда утреннее солнце пройдет мимо моего окна. Не хотелось, чтобы Джейкоб отказывался. Поэтому я осторожно убрала шар в корзину к пакету с леденцами и потянулась к вишневой лисе.

Но Джейкоб остановил меня. Ощущение его ладони на запястье оказалось неожиданным. Дыхание перехватило, и я замерла.

— Подарки из диколесья вовсе не так безобидны, Мэл. Не знаю, предупреждала тебя об этом Бабуля или нет. Я не стал брать варенье, потому что не был уверен, что тебе известно, какого рода связь создается таким образом.

— Я понимаю куда больше, чем ты думаешь. Знаю, что мне еще многое нужно усвоить, но не боюсь того, как диколесье повлияет на меня, и не боюсь делиться с друзьями тем, что там растет.

— А мы друзья? — поинтересовался Джейкоб. — Потому что я все никак не пойму: то ли мы не в ладах, то ли наши мысли настолько совпадают, что аж жутко становится.

Его хватка ослабла, словно Джейкоб забеспокоился, что держит меня слишком крепко, однако его рука была не только тверда, но и бережна. Красные лепестки между пальцев.

Вопрос требовал большей откровенности, чем та, на которую я сейчас была способна. Джейкоб Уокер показывал миру очень мало настоящего себя. Куда больше оставалось скрыто. Бабуля знала это. И не до конца доверяла ему. Но он помог вернуть жизнь старому «шевроле» и попросил Лу привезти замок наутро после того, как меня напугало вторжение неизвестного. Даже если не принимать во внимание физическое влечение между нами и несмотря на легкую холодность между ним и Бабулей, я точно не чувствовала в нем враждебности. Он помог загладить вину перед пчелами.

— Я куплю тебе эту палку, — сказала я, игнорируя его вопрос. Друзья или нет, лиса предназначалась ему так же, как корзина, которую задолго до встречи со мной сплела Сэди, предназначалась мне.

Может быть, я начинала слышать шепот дикого леса. Или не могла принять подарок, сама не отдавая что-то взамен.

Джейкоб отпустил мою руку, и я вытащила из паза нужную трость. Резчик приостановил работу над навершием в форме чего-то крылатого и поднялся со своего табурета. Джейкоб молча наблюдал, как я перекладываю корзину из руки в руку, доставая деньги. Затем я вручила оплаченную трость человеку, которому, как я чувствовала, она была предназначена.

— Да. Думаю, так и должно быть, — кивнув, многозначительно произнес мастер. Сплюнул жевательный табак в пластиковую бутылку из-под газировки, снова сел и вернулся к неоконченной работе.

Джейкоб принял трекинговую трость двумя руками и провел ладонью по древку, словно им нужно было познакомиться. Черные глаза лисы блестели и будто подмигивали. Сквозь меня прошла волна, оставив после себя ощущение правильности. Еще один кусочек пазла нашел свое место.

— Бабуле это не понравится, — предупредил он. И, к собственному удивлению, я не нашлась, чем ответить на его заговорщицкую улыбку.

На горе бартер был обычным делом. Доставляя Бабулины товары, я часто принимала в обмен на ее снадобья свежие яйца, луковицы цветов, выпечку и многое другое. И сегодня целый день наблюдала подобное на рынке. Но обмен трости на стеклянный шар представлялся мне чем-то иным. Это был обмен подарками. И я не знала, как на это реагировать. Знала лишь, что у него должна быть лиса, а у меня — шар. К счастью, мое замешательство помогла замаскировать неожиданно прозвучавшая неподалеку музыка.

Оказалось, толпа вокруг изрядно поредела. И никто из нас этого не заметил. Все мое внимание занимали Джейкоб, стеклянный шар и трость. Мы моргнули и, обернувшись, увидели, что люди подтягиваются в дальний конец павильона, к импровизированной сцене. Я знала, что иногда Лу устраивала обучающие мастер-классы на рынке, рассказывая об изготовлении дульцимеров, но сейчас, очевидно, он перерос в спонтанное выступление.

Слышалось пение струн и ритмичное контральто Лу: это было то самое совершенство, при звуках которого вы задерживаете дыхание и не смеете подпевать мелодии, потому что она для вас недосягаемо хороша. Но вместе с Лу старому гимну вторило высокое и чистое сопрано. Оно напоминало чистый горный ручей, а вот из чьего горла он бил, я пока не видела.

— Жди беды, — чуть ли не прорычал Джейкоб себе под нос. Он потянулся к моей руке, будто снова хотел меня удержать, но я ускользнула, привлеченная неземным голосом неизвестной, выводившей трели на сильных долях.

Мне пришлось лавировать между теми, кто бросил все свои дела и продвигался к сцене, чтобы лучше слышать. Я их не винила. Пение Лу практически растворилось в мелодии, уступая место звонким высоким нотам, придававшим гимну глубину и объем, благодаря которым старинный текст звучал ближе к людскому, дольнему миру, чем к горнему, и отчетливо передавал муки сердца, разума и плоти.

Я замерла посреди толпы, когда наконец разглядела обладательницу звонкого сопрано. Она не стояла на сцене вместе с Лу. Вайолет это и не требовалось, она лишь развела руки в стороны и вздернула подбородок, пока песня изливалась из нее — из какого-то глубокого, истерзанного уголка ее души, скрытого за кукольной внешностью.

У Вайолет Морган был голос ангела — падшего ангела со сломленными крыльями, которого лишь песня могла ненадолго вознести над адской бездной.

Джейкоб настиг меня в гуще людей. Встал позади. Когда его ладонь легла на мое плечо, я вздрогнула и отвернулась от Вайолет. И встретила его настороженный взгляд.

— Тебе лучше уйти. Добром это не кончится.

Я посмотрела на Лу, но она была полностью поглощена музыкой. Голос ангела, падшего или нет, звучал настолько возвышенно, что подруга не собиралась упускать ни секунды этого волшебства, отвлекаясь на зрителей.

Пусть я знала о Хартвелле Моргане не особенно много, но достаточно. Если бы Лу не утонула в музыке, она, скорее всего, задумалась бы, не прекратить ли выступление. Я догадывалась, что Вайолет не вольна самостоятельно выбирать свои наряды, прическу или друзей. Она редко говорила. Ну а пела, должно быть, еще реже. Я вдруг вспомнила неподдельный страх в ее глазах, когда она прятала в сумочку варенье. И то, как нервно она схватила мешочек с грибами.

— Возможно, ей нужна будет помощь, — отозвалась я. Джейкоб не стал мне мешать, когда я шагнула вперед, но и плечо мое не отпустил, поэтому ему пришлось пойти следом. Мы остановились прямо за спиной Вайолет, и только тогда Лу разглядела меня. Она позволила текущему куплету стать последним, украсив его несколькими затихающими аккордами. Вайолет последовала за ее аккомпанементом, выдав чистейшую заключительную трель, переходящую в шепот, от которого у меня по рукам и спине пробежали мурашки.

Но Лу не успела закончить выступление вовремя.

— Я тебя везде искал, — произнес Хартвелл Морган.

Зубы мужчины были обнажены в улыбке, которая не коснулась его сощуренных глаз. В этот момент зрители зааплодировали, и Лу приняла аплодисменты с застенчивой благодарностью, по которой угадывается настоящий творец. Не сомневаюсь, она бы и Вайолет вытащила на сцену, чтобы та получила свою долю признания, будь она кем угодно, только не женой Хартвелла Моргана. Было очевидно, что мэра переполняет гнев. Его щеки раскраснелись. Брови напряженно надвинулись на глаза. Он схватил Вайолет за локоть, и мне было видно, как его пальцы грубо врезаются в нежную кожу. Девушка не издала ни звука, но кричала перекошенная плоть ее стиснутой руки. Вид того, как она молча терпит насилие, обрушился на меня, словно удар. И отозвался потребностью дать сдачи.

— Удивительно многолюдно сегодня на рынке, мэр, — сказал вдруг Джейкоб. — Может, вы захотите сказать пару слов?

Всего несколько мгновений отделяли меня от того, чтобы броситься к Хартвеллу. По нему было видно: сейчас он уволочет Вайолет за собой, и я даже не хотела представлять, что ее ждет, когда они окажутся наедине. Мужчина был готов взорваться.

Джейкоб Уокер видел то же, что и я. И он сказал именно то, что идеально подходило, дабы отвлечь политика и защитить его потенциальную жертву. Хотя бы на время.

Хартвелл мгновенно отпустил локоть Вайолет и поправил галстук. Он поднял обе руки вверх и помахал толпе. Зрители подчинились дирижеру, выдав новую волну аплодисментов, начавшихся в честь его жены. Со щек Хартвелла сошел нервный багрянец. Его улыбка стала настоящей, словно подпитываясь всеобщим вниманием. А Вайолет Морган снова превратилась в кроткого и отстраненного агнца, каким она была в салоне красоты. Ее улыбка сделалась невыразительной и угодливой. Плечи поникли, а тонкие каблуки соединились вместе. Хартвелл похлопал ее по щеке, прежде чем забраться на сцену, которую поспешно освобождала Лу.

Она не собиралась оказывать мужу Вайолет ту же поддержку, что оказала с помощью музыки ей самой. Если Лу видела в мэре то же самое, что и я, то ей нужно было поторопиться, иначе ее стошнило бы на его начищенные черные туфли.

Джейкоб каким-то образом втянул меня вглубь толпы и чуть в сторону. Я не возражала против того, чтобы оказаться подальше от Хартвелла, когда тот начал говорить. Не важно, что скажет этот человек. Я достаточно на него насмотрелась, чтобы никогда за него не голосовать. О какой бы должности ни шла речь.

— Прятать голос Вайолет — преступление, — сказала Лу. Она убрала дульцимер в кожаный футляр на молнии, который закинула за спину. И теперь крепко сжимала в кулаках его лямки. Ей, как и мне, приходилось подавлять гнев. Но ее не придерживал за плечо Джейкоб, которому не нужно было стискивать или одергивать мою руку, наподобие Хартвелла. Дружеского присутствия и моего собственного разума было достаточно, чтобы понять: если я устрою ссору, то лишь усугублю положение его жены.

— Не стоит, Лу, успокойся. Ты только добавишь Вайолет проблем, — сказал Джейкоб. — Может, он обойдется с ней мягче, если вдоволь насладится лестью толпы.

— Когда она поет, то становится совсем другой. Я едва глазам поверить смогла. И ушам, — добавила я.

— Преступление, — повторила Лу, и слово прозвучало сдавленно, будто душившая ее ярость готова выйти со слезами, если не получится высвободить ее, ударив Хартвелла кулаком по лицу.

— Подобного преступника практически невозможно наказать без содействия жертвы, — добавил Джейкоб. Его рука на моем плече напряглась. Другой он сжимал до белых костяшек трекинговую трость.

Мы стояли там в окружении людской массы, но никто не разделял наших опасений о том, что происходило на самом деле. И общее чувство нас сближало. В противовес тому, как внезапно я заразила пчел своей яростью, мое единение с Джейкобом и Лу дало моему гневу рациональный выход. Мы образовали триумвират сдерживаемого гнева, стараясь сохранять спокойствие ради благополучия Вайолет.

Хартвелл все еще говорил, когда среди слушателей возникло движение. Некоторые люди отходили от сцены, и я заволновалась, что потеря аудитории ужесточит наказание Вайолет. Но расступавшиеся лишь освобождали место для преподобного Муна и еще нескольких мужчин, одетых в черные костюмы, подобные его собственному. Сектанты остановились в передних рядах и хлопали всякий раз, когда мэр делал паузу под аплодисменты.

— И где же это его паства сегодня? — процедила я.

— Женщинам из секты на рынок нельзя, — пояснил Джейкоб.

— А то насмотрятся на женщин, которые веселятся, поют и зарабатывают на жизнь собственным трудом и мастерством, и надумают себе невесть чего, — добавила Лу. — Пойдем отсюда, Мэл. Пока меня не стошнило на чью-то обувь.

Я согласилась. Рядом с группой последователей секты Вайолет казалась еще меньше. Она еще больше себя принизила, с полностью отсутствующим выражением опустив глаза в землю. А черные костюмы тем временем хлопали и кричали «Аминь!» так, будто весь мир принадлежал им. Может быть, этим маленьким мирком они действительно завладели. Хартвелл смеялся и кивал в их направлении, будто со всеми ними был знаком и видел в них хороших друзей и преданных избирателей.

Джейкоб отпустил мое плечо.

По какой-то причине сейчас мне показалось странным отстраниться. И Лу взглянула на нас, будто тоже почувствовала нечто странное. Словно втроем мы смогли бы разобраться с Хартвеллом Морганом. Но на уровне мысли, а не чувства это не казалось мне осуществимым. Борьба с коррумпированными политиками — это вам не цветок посадить. И все же надо признать, что сквер обрел вторую жизнь. Всякий раз, что я проходила мимо, деревья казались все более здоровыми. Трава выглядела гуще. А пчелиный бальзам продолжал цвести.

— Скоро заеду за ежевичным вареньем, если не возражаешь, — сообщил Джейкоб.

— Я оставила тебе две банки, — ответила я. Можно было сказать, что я отвезла еще несколько в город и их можно забрать у Бабули. Но я не сказала. Приподняв бровь, Лу дала мне знать, что заметила это.

— До встречи, — попрощался Джейкоб, когда мы с Лу пошли прочь от толпы. ***

Когда я вечером вернулась в хижину, колорит рынка все еще стоял перед моими глазами. Лу познакомила меня с гончаром, и я импульсивно потратила больше, чем планировала, купив еще и три керамические кружки. Три. Сумасбродство. Не только из-за стоимости, но также из-за неокрепшей надежды, что мне будет с кем поделиться чаем. Когда я потеряла Сару, жизнь представлялась бесконечными глотками в полном одиночестве. А теперь? Теперь небольшой набор кружек показался вполне уместным.

Мой круг общения расширялся.

Лу, Сэди, Кара, Джойс, Бабуля.

Джейкоб Уокер.

Как и у моей новой корзины, узор на кружках представлял собой естественную смесь коричневого и зеленого. Прилавок гончара был устроен так же, как у Сэди: на столах были разложены готовые изделия, а в центре располагалось рабочее место — табурет и гончарный круг. Звали мастера Мэттью, и, вылепливая основание глиняной миски своими крупными, но, очевидно, крайне чуткими пальцами, он объяснил, что его печь для рынка слишком громоздкая. Поэтому заготовки он обжигал дома, а здесь продавал уже готовые изделия.

Его жена Грэйс упаковала кружки в бумажные пакеты из вторсырья с логотипом магазина, в котором я раньше часто бывала. Они были помятые, но вполне пригодные для использования, и мне вдруг стало очень приятно унести в них что-то, созданное человеком собственными руками. Не только из-за красоты кружек, но и потому, что глина и натуральные красители, которые использовал в работе Мэттью, были добыты на горе.

Новую корзину я повесила на свободный крючок возле задней двери. Кружки вымыла и оставила высыхать возле раковины. Затем достала шар и с предельной осторожностью повесила над раковиной, где его поймает утреннее солнце. Хрупкой и деликатной была не только стеклянная сфера, но и чувства, которые я испытывала по отношению к ней. Потом я подошла к двери и подобрала свежую стопку листовок. Здесь снова побывали и люди, нанятые газовой компанией, и их идейные противники. На сей раз вместо того, чтобы выбросить в мусорку весь ворох, я оставила себе радужную наклейку со слоганом «Нет ходу трубопроводу».

Что сделалось бы с почвой и ручьями в случае загрязнения? Трубы ведь протекали. До приезда в Морган-Гэп я почти не встречала упоминаний об этом в новостях, а здесь это было известно всем. Но рассказы о том, какими безобразиями сопровождается строительство, стали еще большей неожиданностью. Все эти захваты территорий и борьба за право прохода. Эрозия почвы и снижение качества воды. Что станет с гончарами вроде Мэттью и мастерами по плетению корзин вроде Сэди, с изготовителями инструментов, стеклодувами, резчиками по дереву, грибниками, садоводами и собирателями, если экосистема горы будет разрушена? В новостях наносимый природе ущерб не выглядел существенным. А здесь, в Морган-Гэпе, после знакомства с жителями и с лесным садом, он вдруг коснулся лично меня.

Я заметила крохотную мордочку Шарми в окне, когда прилепила наклейку к проржавевшей дверце кузова «шевроле». В оконном стекле отражалась красная полоса садящегося солнца на горизонте. Я обернулась и увидела, как отблески заката освещают силуэты деревьев в диком лесу.

Наверное, внимание Шарми привлек свет, или же он просто дожидался меня. Я вернулась в дом, будто следуя зову маленькой мышки. Было приятно воссоединиться с ним и закрыть дверь, оставив позади мысли о вторжении внешнего мира в диколесье, к которому я начинала проникаться любовью.