Шепоты дикого леса

Глава девятая

Когда я вернулась с пасеки, был глубокий вечер, Бабуля уже легла спать, и, к моему облегчению, никакого обсуждения по горячим следам не последовало. Однако его не случилось и утром. Бабуля вела себя как обычно — выдала мне собранную корзинку с заказами, список получателей, и только. Хотя она наверняка уже знала от Сэди все детали произошедшего. За утро телефон успел позвонить несколько раз. Подозреваю, что моя наставница решила, что сама не будет поднимать тему, а дождется момента, когда я буду готова поговорить и дам знать об этом. Но я была не готова. Ни тем утром. Ни следующим. Ни через одно.

А теплым и солнечным утром субботы Бабуля разбудила меня и попросила помочь ее подруге — Джойс Мэйхью — собрать урожай. Джойс работала учительницей в воскресной школе и, как я поняла, дружила с Бабулей очень давно. Кроме этого, она была знаменита или печально известна — в зависимости от того, кого спросить, — своим домашним вином из одуванчиков.

— Это любимое детище Джойс, да и к тому же — неплохой момент, чтобы тебе с ней познакомиться. С приезжими она может держаться немного чопорно. Так что лучше не тушуйся и сразу покажи, из чего ты сделана, — стоя в дверях комнаты, сказала Бабуля. — Обычно я и сама ей помогаю, но сегодня мне трудновато будет провести несколько часов в жарком поле. Сэди попозже меня к ней свозит. Я помогу снять лепестки и заполнить емкости для брожения.

— Мне туда ехать на велосипеде? — уточнила я. С того случая на пасеке я передвигалась на трицикле по городу, но мысль о том, чтобы снова трястись на нем по проселочной дороге, вселяла в меня ужас.

— Нет-нет. Джойс попросила Алана заехать сюда. И не пущу же я тебя в такую даль на велосипеде в лучшем воскресном наряде. У тебя еще есть время подготовиться. Одуванчики должны полностью распуститься и подсохнуть. Алан подъедет где-то к десяти часам, — сказала Бабуля. Хоть она и упомянула, что времени еще достаточно, на ее морщинистых щеках играл румянец, будто от волнения. Возможно, ее смущало, что она до сих пор была в необъятных размеров ночной рубашке. Она что, проспала? И если уж сбор одуванчиков был таким важным событием, то почему она не рассказала мне о нем заранее?

— В лучшем воскресном наряде? — проговорила я. Но Бабуля уже исчезла. Наверное, сама решила переодеться — увидеть ее в такое время в ночной рубашке было редкостью.

Мы в Ричмонде и по воскресеньям в церковь не ходили, однако я подозревала, что Бабуля хочет, чтобы я поехала в платье. К такому повороту событий я не готовилась. Платье у меня было всего одно: его подарила мне Сара несколько лет назад. Оно годилось только для лета, и я едва не забыла упаковать его. Если бы оно не было подарком названой сестры, то я бы никогда его и не надела. Тем не менее я выудила его из недр чемодана и отряхнула. К счастью, сшит наряд был из тонкой жеваной ткани, которую не нужно гладить. Или хранить на вешалке. Ему вообще не требовался никакой уход, кроме стирки.

Оказалось, что внешний, непрозрачный слой дополняла белая нижняя комбинация. Само платье, в отличие от остального моего гардероба, было не черное, а веселого бирюзового цвета, как яйцо странствующего дрозда.

Я почувствовала себя неестественно в ту же минуту, как оделась. Словно косплеер в образе какого-то фантастического персонажа. Но Бабуля, похоже, одобрила результат, увидев меня внизу. Даже белые кеды, которые, вероятно, были весьма далеки от определения «лучшего воскресного наряда», не вызвали недовольства.

— Ты как раз вовремя, — сказала она, и с улицы ей вторил звук тормозов какого-то большого автомобиля или грузовика.

Когда она распахнула дверь, я с удивлением обнаружила, что за мной приехал древний школьный автобус. Сквозь многочисленные слои краски едва-едва проглядывала желто-оранжевая: за долгую жизнь автобус много раз перекрашивали под разные цели. Я увидела детей, машущих и кричащих Бабуле из окон, и подумала, что, возможно, они и помогли автобусу принять нынешний вид — полоску радуги и надпись на боку: «Методистская церковь Крукед-Крик». Я подхватила свой рюкзак и лежавшую рядом широкополую соломенную шляпу — ее добавила Бабуля. Водитель помахал ей из кабины.

— Не забудь поблагодарить Алана за то, что подвез, — велела она, когда я торопливо выходила за дверь.

Наверное, она не готовила меня к сбору урожая одуванчиков потому, что ничто не смогло бы меня к такому подготовить. К смеху. И пению. К бодрому и сердечному приветствию Алана и нашей поездке по городу в покачивающемся автобусе, в который зашла еще дюжина детей, ждавших вместе с родителями возле почтовых ящиков. Сидя в ричмондской квартире наедине с прахом Сары, я совершенно не заметила прихода и ухода Пасхи. Но именно так, по моим представлениям, и выглядели дети пасхальным утром: в аккуратных костюмах или платьях с оборками и с корзинками в руках — будто собрались на охоту за яйцами.

Всеобщий энтузиазм и атмосфера праздника растормошили меня. Я даже несколько раз помахала рукой. И один раз Алан поймал мой взгляд в зеркале заднего вида и ответил на него, шутливо подмигнув и улыбнувшись. Он был настоящий гигант. По росту, по сложению и даже улыбкой. Снежнобородый Санта-Клаус, которого каким-то образом забросило с Северного полюса в Морган-Гэп. Разумеется, облик влиял на то, как воспринимали его окружающие. Некоторые дети звали его запросто «мистер Алан», что казалось мне вполне уместным. Несмотря на то что он много улыбался, а его стиль вождения, на первый взгляд, отличался лихостью, гигант максимально ответственно воспринимал свою задачу, а именно: в целости и сохранности довезти детвору со всего города — и меня — к одуванчиковому полю Джойс.

Дети обрадовались, когда автобус остановился на обочине дороги. Поле было уже видно, и оно представляло собой буйство цвета, одновременно притягательное и пугающее. Распустившиеся бутоны одуванчиков, качающиеся на летнем ветру, вызвали у меня головокружение из-за чрезмерного изобилия оттенков желтого: море, меняющее цвет от янтарного до сливочного и обратно, и так — волна за волной. Я ждала, пока толпа детей — по ощущениям казалось, что целая тысяча, — толкаясь и спотыкаясь, выйдут из автобуса. Стали заметны развязавшиеся шнурки и ленточки, растрепанные волосы и беспорядок в одежде. А ведь в автобус заходили дети с идеальными прическами и в праздничных нарядах без единой лишней складочки. Теперь от этой прилизанности не осталось и следа, будто за время поездки их обуял бунтарский дух. От методистской церкви Крукед-Крик в диколесье. Ну, или почти — лес обрамлял край поля отдаленной рябью зеленоватых теней и возвышающихся деревьев.

— Спасибо, мистер Алан, — сказала я, поднявшись со своего места и подойдя к выходу.

— Всегда пожалуйста. Когда закончите с одуванчиками, я вас всех развезу по домам.

Джойс Мэйхью сама нас встречала. Автобус припарковался прямо позади ее машины. По сравнению с его древностью и живописностью седан Джойс выглядел строго и правильно. Такое же впечатление производила и она сама. Она была моложе Бабули, но старше Сэди — на несколько лет минимум. Седеющие волосы были уложены в высокую, обильно политую лаком прическу, какие я видела только в кино, да и розовый оттенок юбки из полиэстера не встречался в природе. Успевшие выстроиться перед учительницей в шеренгу дети напоминали маленьких непоседливых солдатиков.

Когда Джойс пошла по рядам, словно готовясь устроить смотр, у меня перехватило дыхание.

Я двинулась из автобуса в полной решимости вступиться за детей, которых впервые видела, но мой порыв был остановлен смехом.

— Смотрите, чтобы пчелы вас не покусали, и помогайте тем, кто помладше, — говорила Джойс. — А когда наберете полные корзины, всех угощу печеньем и лимонадом!

Тут она перевела взгляд на меня, и морщинки, появившиеся в уголках ее глаз от улыбки, мгновенно разгладились, будто мое появление вызывало в ней куда меньший энтузиазм, чем маленькие помощники. Смотрите, чтобы пчелы не покусали. Я поплотнее сжала зубы, стараясь никак не выдать свой стыд.

— Давайте-ка покажем новой знакомой Бабули, кто тут чемпион по сбору одуванчиков. На старт. Внимание. Марш! — крикнула Джойс поверх гомона детей, которые тут же бросились в поле, и в руки к ним попадало столько же цветов, сколько — под ноги.

— Как они радуются, — сказала я. Можно было легко представить маленькую Сару среди этих девочек: как она смеется так безудержно, что почти забывает про свою корзинку для одуванчиков.

— Они рвут цветы вместе со стеблями и листьями. Нам останется другая часть работы. Убрать всю эту зелень, чтобы вино не горчило, — объяснила Джойс, наблюдая, как к полю начали подъезжать другие машины. Из них выходили взрослые и подростки. Многих из них я видела утром на автобусных остановках. — Родителям нравится фотографировать детей за сбором цветов, но они не хотят, чтобы те пропустили поездку на автобусе с Аланом. Многие ездили с ним к этому полю в свои школьные годы.

Вдруг показалось, что этот солнечный день и вся эта радостная неразбериха для меня чересчур. Среди приехавших родителей должна была однажды оказаться Сара. Но теперь не окажется никогда. А непрерывность традиции и неразрывная связь с корнями, которые я наблюдала, еще раз напомнили, что я — лишь случайная гостья, разглядывающая незнакомый мир, совсем непохожий на мой собственный. Где-то глубоко внутри начало саднить. Я подумала об умирающих пчелах, бьющихся в агонии на земле.

— Ну, раз уж ты здесь, можешь тоже взяться за дело, — сурово сказала Джойс. Не знаю, заметила ли она мои переживания, но руки, болтавшиеся без дела, — наверняка.

У дороги были свалены запасные корзины. Видимо, Джойс подготовила их для детей, которые забудут свои дома. Я взяла себе одну и вступила на поле — чуть более осторожно, чем малышня, которая самозабвенно по нему бегала. Большинство «сборщиков» кучковались в центре поля. А я решила держаться кромки. Собирала цветы, на которые не обратили внимания. Шаг за шагом я приближалась к деревьям. Я не старалась специально отойти, чтобы не влезать на чужие фотографии и не омрачать детям и родителям совместный отдых. Однако когда добрела до подлеска, обозначавшего конец поля, то была уже далеко от остальных.

Смех и возбужденные возгласы не проникали под сень дикого леса. Залитое солнцем поле осталось за спиной, в то время как впереди лежали тенистые заросли, где было прохладнее по меньшей мере на пару градусов. Сладковатый аромат одуванчиков сменился густым мшистым духом и влажным запахом ковра из листвы, который наверняка скрывал множество секретов.

Эта перемена меня сразу освежила. Я потянула спину и решила устроиться в тени. Моя корзина была уже полна. Одуванчики я срывала весьма старательно. Пальцы покрылись пятнами от пыльцы, а плечи занемели. И все равно вместе с цветками я натаскала в корзину листьев и травинок. Опустившись на колени под деревом и переводя дух, я стала отделять соцветия от стебельков.

Не знаю точно, сколько прошло времени до того, как хрустнула ветка. Меня занимало, как преподнести Джойс безупречно очищенные от зелени головки одуванчиков, и я не обратила бы внимания, происходи что-то рядом. Только неожиданный звук отвлек меня от цветов. Стволы деревьев находились так близко друг от друга, что я не смогла точно определить, откуда донесся хруст. Теперь же повисла полная тишина. Ни суетящихся белок, ни щебечущих птиц.

Полное отсутствие звуков помогло осознать, как далеко я от людей.

Я поднялась и отряхнула платье — будто лесная тишина ни с того ни с сего наполнила меня тревогой. Место, которое до этого казалось убежищем от палящего солнца и толпы, теперь вызывало скорее гнетущее чувство… О чем оно могло предупреждать?

Прижав корзинку к бирюзовому платью, я стояла и пыталась рассмотреть, что же там, за деревьями. Каждый пенек казался припавшим к земле животным. А каждое сучковатое деревце — обнаженным скелетом, неподвижным под моим взглядом, но готовым подкрасться, стоит только моргнуть.

Нелепо было бояться всего этого. Менее чем в километре от меня в поле резвились дети. Я вспомнила, как «паства» преподобного Муна эхом повторяла за ним гневные выкрики и как неистово горели его глаза. Вспомнила проникшего на пасеку возмущенного сектанта и то, как он ехал за мной по пятам на машине.

Когда в нескольких метрах от меня из-за старого ветвистого дуба, раздвинув обвивавшие его лианы, показалась фигура сектантки, по коже пробежал холодок, предвещая очередной адреналиновый всплеск. Ее простое платье резко контрастировало с сегодняшними праздничными нарядами детей и родителей. Туго повязанный головной платок врезался ей в лицо. Щеки будто раздулись.

И глаза у нее были навыкате. Будто сам факт того, что она видит кого-то другого и кто-то другой видит ее, был для нее полной неожиданностью, а как вести себя в таком случае, она понятия не имела. Но руки у нее были сжаты в кулаки, а уголки рта опущены. Она бросила взгляд на корзину с одуванчиками в моих руках.

— Не пей ведьминское варево, — скорее прошипела, чем произнесла она. Но это увещевание предназначалось не мне. Монотонная реплика напоминала эхо, создаваемое паствой преподобного Муна, повторявшей его слова. Она тоже лишь повторяла то, что было ей сказано.

— Выпью хоть целую бочку, если захочу, — громко и четко ответила я. Отзвук моего голоса проник между безмолвных деревьев. — Еще и сварить помогу.

И тут она сделала шаг вперед, держа наготове сжатые кулаки. Хотя с агрессией в свою сторону я встречалась с самых ранних лет, сейчас она воспринималась иначе. После поездки на церковном автобусе. После летнего платья, мистера Алана, радостной суеты множества детей и их заботливых родителей. Даже после хмурого приветствия Джойс.

Бессмысленная ярость этой женщины вселила ощущение, что в диколесье не просто на пару, а на пару десятков градусов холоднее, чем в поле, и этот холод пробрал меня до костей.

Противостояние длилось всего несколько мгновений. Увидев, что я не отступаю, что не думаю сбегать, сектантка развернулась и медленно скрылась в глубине леса. Ее осторожные, выверенные шаги тоже не походили на отступление. Она не планировала выдавать себя, но, когда это случилось, она, казалось, смело заявляла о своем праве преследовать меня. Я наблюдала за ее спиной, пока та не скрылась в лесном сумраке. И вглядывалась в этот сумрак, пока не убедилась, что женщина ушла. ***

В тот вечер как следует сосредоточиться на чтении лечебника не получалось. Вдалеке гремела гроза, мне было очень уютно лежать, свернувшись калачиком, под выцветшим лоскутным одеялом, пока капли дождя стучали по жестяной крыше дома Бабули. Но новая встреча с сектой невольно возвращала меня мыслями к предыдущей. Со всей разразившейся катастрофой. Чувство вины со временем не только не проходило, а как будто усугублялось. Словно очевидная недостаточность простых извинений оставляла за собой мучительный вопрос — неужели я могла или должна была что-то предпринять?

Старая знахарка сказала, что книга рода Росс содержит все ответы, которые мне нужны. Но пока я не обнаружила там никаких откровений. Хотя признаю, что всякий раз, листая ее, находила что-то новое.

Гроза приближалась, отблески молний все чаще плясали на ветхих страницах книги, затмевая свет лампы, и я вдруг увидела рисунок медоносной пчелы, которого до этого не замечала. Гром пророкотал прямо над головой, а сквозь тонкие шторы было видно, как зазубренная молния прорезает небо. Пчела словно светилась. Контур ее был выполнен чернилами, затем рисунок раскрасили желтым пигментом, который со временем побледнел, а по соседству с нарисованной пчелой располагалась инструкция по привлечению в сад опылителей.

Могло ли это быть случайным совпадением? Если раньше гроза продвигалась уверенно, то теперь она зависла над коттеджем. Переменчивые всполохи света и пятна теней на страницах книги осложняли чтение, но у меня вдруг перехватило дух — несколько раз я судорожно ловила воздух ртом, так что даже губы пересохли, — и все потому, что вспышки молнии, как казалось, раз за разом подсвечивали определенные слова. Одно за другим:

Монарда.

Вода.

Подношение.

Только после того, как это осело у меня в голове, гроза двинулась дальше, оставив после себя сумрак в комнате и дребезжащие по крыше капли дождя. Теперь, освещенный только лампой, рисунок пчелы казался просто блеклой иллюстрацией, а сопровождающие его слова — всего-навсего перечислением растений, которые привлекают пчел, и описанием ухода за ними.

Я вернулась на предыдущую страницу, а затем пролистала две страницы вперед. Увидела уже знакомую инструкцию по приготовлению припарки от веснушек, в первый раз вызвавшую у меня улыбку, и рецепт цитрусового желе, в приготовлении которого использовался плод пассифлоры красно-белой — он напоминал лайм. Эти страницы я уже видела. Но как так вышло, что до этого я не замечала разворот про пчел между ними?

А сейчас он привлек мое внимание из-за неотступного чувства вины за ужасное происшествие на пасеке. Вот и все. От стыда и сожаления мне жгло щеки, а происходящее стало восприниматься иначе. Но когда я наконец отложила лечебник и собралась засыпать, инструкции из него уже отложились в моей памяти. Они сопровождали меня и во сне, где перед глазами у меня снова предстали несчастные погибшие пчелы. ***

Наутро, когда я отправилась разносить заказы, Бабуля была чем-то занята в кладовой. Некоторые из ее постоянных клиентов не возражали против того, чтобы принять доставку воскресным утром, без риска привлечь лишнее внимание — большинство горожан в это время посещали церковь. Корзина, как всегда, ждала на столе, и, хотя это уже было откровенным малодушием, я просто крикнула: «До встречи!» — и ушла: что сказать, я по-прежнему не знала.

В центре Морган-Гэпа — если какую-то точку этой извилистой и труднопроходимой лощины вообще можно было назвать центром — располагался сквер, который больше напоминал пустырь, нежели место для отдыха. Обустройство его было довольно скудным. Парочка древних деревьев, которых не брало гниение. Старая беседка, когда-то белая, а теперь — серая, с просвечивающими через облупившуюся краску следами предыдущих окрашиваний. Да еще пара участков реденькой травы — вот и все. Я много раз проходила мимо него по неровному, петляющему тротуару, даже не обращая внимания. Там никто не устраивал встреч. Столами для пикника его не оборудовали, клумб или кустов с цветами там тоже не было. Как и горок или песочниц для детей. Может быть, в городке, и так окруженном зеленью, не видели нужды вкладываться еще и в сквер, но сегодня, закончив с доставкой, я остановилась возле него и долго разглядывала. Мне не нравилась мысль, что сердце Морган-Гэпа бесплодное и тихое.

— Хотелось бы заглянуть в эту кудрявую голову, но слишком уж взгляд у тебя мрачный. Что-то мне подсказывает, что лучше не спрашивать, — вместо приветствия сказала Лу. Она не помахала мне, потому что держала в руках крупный ящик с покрытым ярко-красными цветами растением внутри. Лу остановилась рядом со мной на тротуаре. — Не слишком-то мы заботимся об этом сквере, да? Самой мне ближе всего рынок ремесленников. Прибыль от первого альбома я пожертвовала на его развитие и обустройство. Началось все с музыки, но затем из-за оживленной атмосферы подтянулось много других людей. Стоит дать творческому человеку пространство для самовыражения и не ограничивать его в способах, как в этом пространстве возникает целое сообщество.

Получалось так, что Лу не только мастерила дульцимеры и сочиняла музыку — она еще и отдавала дань уважения своим корням, поддерживая место, где художественные натуры могли бы обмениваться идеями. Ее лицо светилось энтузиазмом. Сообщество. В ее устах это слово звучало притягательно.

Даже когда она просто говорила, ее голос пронизывала мелодичность. Мне доводилось слышать характерную для жителей этой горы манеру и у других людей, в том числе у Сары, но ничья речь не звучала так чарующе и не содержала столько внутреннего вибрато, как речь Лу. По сравнению с ее голосом мой ричмондский говор отдавал колючим стаккато.

— А что не так с деревьями? — спросила я. На многих ветвях не было ни одного листочка, и вдобавок они обросли бледно-зеленым лишайником, который вытягивал из них немногие оставшиеся жизненные силы.

— Надо бы их срубить до того, как они попадают, но по соседству живет мэр. — Так как руки у Лу были заняты, она кивком указала на обнесенный стеной дом с колоннами на окраине полумертвого сквера. По сравнению с другими домами в городке он выглядел откровенно кошмарно: никак не сочетающиеся друг с другом современные пристройки, казалось, просто-напросто задавили оригинальную конструкцию, и ей ничего не осталось, кроме как стыдливо затеряться посреди них. — Большинство местных считают это лужайкой мэра. Частью его придомовой территории. И, поверь, они подходят друг другу.

Цветок в ящике у Лу снова и снова привлекал мое внимание. Вдруг мне на ум пришло одно совпадение, от осознания которого меня обдало сначала холодом, а затем — жаром. Я бы даже не удивилась, если бы солнечное голубое небо рассекла молния.

— Это случайно не монарда? — спросила я. Хотя ответ уже знала. Рядом с рисунком пчелы был другой — то самое растение, которое держала Лу. Лепестки. Стебель. Листья. Соцветия. Хоть в книге оно и не было раскрашено, но по форме узнавалось безошибочно.

— Да. Или пчелиный бальзам, как говорила мама. Для тебя. Целое утро пыталась тебя выловить, — ответила Лу. Она протянула мне ящик, и я инстинктивно сделала шаг назад. Страница в жутковатом освещении. Слова, на которые поочередно падал свет. Странная уверенность, что гроза двинется дальше, как только я увижу то, что должна. И еще одна, равносильная ей уверенность, что прежде мне не попадались на глаза эти страницы. Будто они появились ровно тогда, когда я в них нуждалась.

— З-зачем? — выговорила я.

Лу моя тревога не смутила. Она шагнула вперед и вложила ящик мне в руки. Опустевшая корзинка просто висела на моем запястье, так что они были ничем не заняты. Цветок пришлось принять. Как только он попал ко мне, алые лепестки задрожали, выдавая мои переживания.

— Я не из тех, кто безоглядно доверяет горским суевериям. Но я всегда доверяла своему сердцу и интуиции. Музыка ведь рождается именно там. С тех пор как ты приехала, я больше сочиняю. Идеи приходят из какого-то дальнего уголка, места, о котором я позабыла. Ты привезла прах Сары домой. Может быть, дело отчасти в этом. Но раз она уже обрела покой, то и мои метания должны прекратиться. А прошлой ночью, когда сюда пришла гроза, я никак не могла заснуть. Вышла на задний двор и выкопала этот цветок, будто мне сама молния велела. И мысль была только одна: что тебе он нужен, — рассказала Лу.

— Случилось кое-что очень плохое. На пасеке у Сэди Холл. Пчелы погибли. Из-за меня. — Признание, которое я не смогла озвучить Бабуле, досталось Лу. Монарда в моих руках задрожала. — А прошлым вечером я, кажется, поняла, что мне нужно сделать, чтобы загладить вину… перед пчелами.

Лу должна была сказать, что я спятила. Должна была забрать цветок, развернуться и уйти. Но она этого не сделала. Лу отреагировала так же, как отреагировала бы Сара. Ждала, пока я скажу то, что мне нужно сказать. Ее готовность принять любые мои слова настораживала. Между нами образовалась связь. Более глубокая, чем создалась у меня с пчелами, — все-таки Лу была человеком. Человеком, который был мне симпатичен. К которому меня влекло так же, как влекло к Саре. Если я соглашалась на то, что мы будем делиться мыслями и идеями, стремлениями и источниками вдохновения, то соглашалась и на сопутствующие риски. Риск потерять ее. Или разочаровать.

— Это просто совпадение. Ты не могла знать, что прошлым вечером я читала про монарду. И про пчел — тоже. — Я утихомирила растение в своих руках, и пусть только ветер попробует подуть.

— В любом случае, если посадить немного пчелиного бальзама, никакого вреда не будет. А это как раз подходящее место, разве нет? Вот почему ты так долго стояла и разглядывала эту жухлую траву, — ответила на мои откровения Лу.

В ее глазах играл смешливый блеск. Она легко и совершенно спокойно встретила то, что диколесье подталкивало ее подружиться с кем-то вроде меня. Мне хотелось предупредить Лу. Сразу, прямо там. Пресечь любые мысли о том, что наши жизни переплелись. Но она ждала крайне терпеливо, а желание искупить вину перед пчелами было сильнее, чем инстинкт, подталкивающий к бегству. Мы стояли около газона и держали растение, которое помогло бы улучшить его вид. Вот так, проще некуда. Я быстро осознала: это и есть то, что я хочу сделать. Что нужно сделать. Но затем заговорил здравый смысл:

— У нас нет с собой лопаты.

Даже если нашими действиями и руководили некие чары лечебника, которые я нечаянно пробудила, практичностью те не отличались. Земля была жесткой и каменистой. У нас не получилось бы разрыть ее руками.

— Зато у него она наверняка найдется, — сказала Лу. Она повернулась к тротуару через дорогу, у которого припарковался знакомый джип. — Похоже, не я одна прошлым вечером тебя вспоминала.

Смеющиеся огоньки снова заплясали у нее в глазах — на сей раз они были похожи на крошечные молнии.

Джейкоб Уокер выбрался из джипа и встал рядом. Если бы он тут же извлек садовый совок из заднего кармана, я бы не удивилась. Но выглядел он таким же ничего не подозревающим, как и я несколько минут назад, когда казалось, что я вижу этот заброшенный уголок города впервые. Лу первая поздоровалась с биологом и спросила, нет ли у него с собой лопаты.

Он не просто одолжил нам лопату. Он еще и вырыл углубление под цветок. Поблизости никого не было. Утром в этой части городка всегда тихо и пустынно. Мне показалось, что я видела, как в окне дома мэра сдвинулась занавеска, но даже если это и так, то она вернулась на место абсолютно незаметно. Когда ямка оказалась готова, Лу помогла мне вытащить монарду из временного горшка, но затем, удерживая растение в руках, я сделала шаг в сторону. Это я убила пчел. Я и должна была сажать в землю пчелиный бальзам. Благодаря работе с Бабулей я уже знала, как именно нужно расположить корни и как их нужно засыпать. По сравнению с темным цветом земли мои руки казались бледными. Я на несколько секунд погрузила их в почву. И очистила сознание от всех мыслей кроме той, что я желаю пчелам добра и раскаиваюсь в том, что обрекла их на гибель.

И что я им благодарна.

Эта эмоция оказалась неожиданной. Но я действительно радовалась, что мы отогнали сектанта от пасеки Сэди. Не было смысла притворяться, будто это не так. Я благодарила пчел за их жертву. В ушах не слышалось жужжания. Кроме грязи между пальцев я ничего не чувствовала. И не знала, имеет ли то, что мы сейчас делаем, хоть какое-то значение. Но это чувство благодарности показалось мне таким же откровением, как и слова на страницах книги, которые прошлой ночью подсветила молния. Это откровение пришло ко мне в менее драматической обстановке, но не уступало первому по значимости.

— В джипе есть немного воды, — сказал Уокер. Он пошел за ней к машине, а Лу тем временем помогла мне подняться. Я вытерла руки о джинсы, стараясь игнорировать взгляды, которые Лу бросала то на меня, то на отошедшего от нас биолога.

— Он то и дело появляется там же, где и ты, — заметила она. Я отвела взгляд, не собираясь глазеть, как он несет бутылку с водой, даже если его непринужденная походка была того достойна.

— Город у вас маленький. К тому же с тобой мы пересеклись раньше.

— Но при виде меня ты не сделалась притихшей и нерешительной, как олень, выбежавший ночью на трассу, — возразила Лу.

Как относиться к тому, что биолог мгновенно расположил меня к себе, и к нашей особой взаимной осведомленности по отношению друг к другу, я не знала. Меня не удивило, что от Лу не укрылась моя неуверенность, но от этого я лишь решила сильнее ее прятать.

Когда Уокер вновь подошел к нам и протянул большую бутылку, заполненную водой на три четверти, я заставила себя, не мешкая, принять ее из его рук. При этом я заметила на тыльной стороне мужского запястья маленькую татуировку, которой раньше не видела. Крошечное дерево. Наверное, среди биологов такое нередко встретишь.

— Спасибо, — поблагодарила я. И сказала это искренне — не важно, было мне неловко или нет. Я отвинтила крышку и полила растение.

Вода. Монарда. Подношение.

«Придите и возьмите».

Поблизости не наблюдалось ни одной пчелы, но дело было сделано. Давящее ощущение исчезло из груди. Я вздохнула с облегчением.

— Хорошо, если это все, то мне пора вернуться в магазин, — сказала Лу. Потом засунула руки в карманы с таким видом, будто уже не знала наверняка, зачем вообще пришла сюда, отыскала меня и отдала растение, которое некий смутный порыв заставил ее выкопать посреди ночи.

— А я собирался в поля, когда вдруг увидел вас. Тогда тоже вернусь к работе, — отозвался Уокер.

Я еще раз поблагодарила их обоих, но внезапно на всех нас легла печать неловкости. Как если бы трое взрослых у всех на виду бросали монетку в колодец желаний. Певица и биолог ушли, оставив меня одну, а я рассматривала переплетения жилок на листьях пчелиного бальзама так, словно в них заключались все нужные ответы.

Уокер не рассказал, зачем он приехал к скверу и почему решил помочь нам. Лу была права: он слишком часто оказывался там же, где и я, чтобы это объяснялось простым совпадением. Она шутила, что я никак не иду у него из головы. А мог ли и на Уокера подействовать тот же импульс, что и на нас с Лу прошлой ночью? Нечто маячило на периферии моих чувств. Я испытывала притяжение к Лу. И к Уокеру тоже. В случае с ним я могла списать это на пресловутую «химию», но не была уверена, насколько такое объяснение было исчерпывающим.

Узы. Сообщество.

Я выросла рядом с Сарой. Мы прожили вместе много лет, но я с трудом верила, что часть ее способностей могла передаться и мне. Сара была особенной. Людям становилось это ясно, как только они ее впервые видели. Будто она танцевала под музыку, которую никто, кроме нее, не слышал.

Но, очутившись в Морган-Гэпе, я стала чутко вслушиваться во все вокруг, чтобы уловить ту же мелодию, что звучала для Сары.

Спустя какое-то время после ухода Лу и Уокера я вдруг ощутила укол внизу шеи и рефлекторно оглянулась. Шторы в окнах дома мэра были неподвижны. Никаких машин поблизости не проезжало. На тротуаре безлюдно. Однако меня все равно преследовало какое-то непонятное беспокойство. Я сощурилась и присмотрелась к очертаниям зданий вдалеке, но никакого движения не обнаружила. Солнце отражалось в окнах, отбрасывая во все стороны множество бликов, так что мне не было видно, наблюдал ли за мной кто-нибудь оттуда. С утра я не заметила, чтобы поблизости крутились сектантки, но мне хватило всего пару раз ощутить на себе их жутковатое внимание, чтобы уверовать в то, что они следят за мной постоянно.

А если за мной следили, то какая мысль возникла бы у наблюдателя, увидевшего, как мы трое сажаем куст монарды в полузаброшенном сквере? Некоторым обитателям Морган-Гэпа наш ритуал задабривания пчел вовсе не показался бы странным. Но найдутся и другие — вроде преподобного Муна, — кто счел бы наши действия недопустимыми.

Весь город, казалось, пребывал в запустении. И как я ни старалась отыскать хотя бы намек на соглядатаев, нигде не заметила мелькания шуршащих юбок, выдававшего шпионку, бросившуюся докладывать о том, что видела.