Шепоты дикого леса

Глава двадцать пятая

Я заснула на диване со стеклянным шаром в руках. Рядом не было никого, кто мог заметить, что я пытаюсь ощутить на этой вещице флюиды человека, который ее купил. Но когда меня разбудил стук в заднюю дверь хижины, шар упал на ковер и успел прокатиться несколько метров, пока не застыл посреди комнаты, словно нелепо выдавшая себя улика. Я могла лишь порадоваться, что ковер заглушил удар от падения. Разбудивший меня стук возобновился несколько секунд спустя.

Шарми нигде не было видно. Он часто исчезал. Я не знала, прячется ли он под половицами или в щелях в стене или же действительно перемещается в какое-то невообразимое сказочное измерение.

Кроме меня открывать было некому, поэтому я тихо, босиком, в одной летней ночнушке — теплой одеждой я обзавестись пока не успела, — подошла к двери. Но перед тем, как отодвинуть засов, я осторожно выглянула из занавешенного окошка, выходящего к лесу. Двор был пуст, только звезды мерцали на небе. Лес возвышался темной грядой. А на моем заднем крыльце стояла сектантка.

Я испугалась, но моя гостья была напугана куда сильней. У нее текли слезы. Подойдя достаточно близко к двери, я услышала ее, и эти рыдания были ужасны — душераздирающие, но тихие и сдавленные, словно она на горьком опыте научилась скрывать свои муки.

Когда я открыла дверь, она отпрянула, будто пожалев о том, что постучалась. Но не убежала, хотя и выглядела отчаянно к этому готовой. У нее текли слезы, дыхание было тяжелым, и я подозревала, что она преодолела бегом весь путь с противоположного склона горы. Платка на ней не было. Волосы перепутались и разметались вокруг перепачканных грязью щек.

Как и сектантки, которых я встретила в городе, она была беременна. На солидном сроке. Если Бабуля и давала им те же таблетки, что Вайолет Морган, то эта женщина своевременно их не получила.

— Заходите. Давайте я помогу, — сказала я. — У вас начались схватки?

— Нет. Нет. Пока нет. Скоро. Думаю, очень скоро, — выдохнула женщина. Она позволила мне обхватить ее за пояс и ввести в дом. Я помогла ей сесть в кресло Шарми и накрыла шерстяной шалью, которую стирала вручную и сушила во дворе. Она прижала мягкую вязаную материю к груди и спряталась под ней, будто хотела полностью исчезнуть. Этого ее сильно округлившийся живот не позволил бы сделать, будь шаль даже в два раза больше.

— Я поставлю чайник, — сказала я. Я могла заварить для нее что-то, что успокоило бы боль и не навредило ребенку. Имелись и средства, которые я могла бы приготовить для нее, приди она ко мне на несколько месяцев раньше. Но сейчас они были для нее бесполезны.

Ожидая, пока закипит вода, я достала из шкафа в прихожей чистые тряпки и полотенце. Наполнила тазик горячей пенящейся водой и поставила рядом с ней. Не спрашивая разрешения, я вымыла ее ноги, руки и лицо. Это необходимо было сделать. Пока я обтирала ее, она стала спокойнее. Этот язык заботы, обращенной одним человеком к другому, был понятен всем, однако четче всего он проявлялся между двумя женщинами. Смыв грязь, я помогла моей гостье собраться с духом и перестать плакать.

— Я не могу родить ребенка в подобном месте. Думала, что могу, но ошибалась. Им меня не заставить. Лучше уж умру, — произнесла она. Ее дыхание замедлилось. В каждом произнесенном ею слоге звучала твердость. Мне были знакомы чувства этой девушки. Я знала о них, потому что знала саму себя.

Чайник засвистел, и я налила воду в подготовленную пиалу. Пока ничего серьезнее дикой колосистой мяты. Нужно было восстановить ее силы, чтобы обсудить наши дальнейшие шаги. На случай, если за ней придут другие сектанты, из оружия в хижине была только бейсбольная бита, позаимствованная мной с Бабулиной стойки для зонтов.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Лорелея.

Когда девушка говорила спокойным голосом, то он звучал еще моложе, чем она выглядела. Двумя долгими глотками она осушила чашку. Я не стала разглядывать листья на донышке. Не верила во все эти гадания. И никогда не смогла бы поверить. Будущее предсказать невозможно, поскольку наши действия влияют на каждую секунду каждого дня. И многое можно изменить. Я должна была верить в это. Иначе мое будущее выглядело таким же безнадежным, как и прошлое.

— Когда-то здесь жила женщина. Я слышала, как о ней шепчутся. И о тех, которые притворялись, что их дети не выжили при родах, но на самом деле дети выживали — их просто отсылали отсюда. Ради лучшей жизни. Подальше от горы, — рассказала она.

— Дальше от горы жизнь не намного лучше, — отозвалась я.

— Лучше где угодно, лишь бы подальше от преподобного Муна, — продолжила Лорелея. Судя по голосу, она была готова снова заплакать.

— Поэтому вы сбежали, — заключила я. У нее с собой не было ни сумки с вещами, ни теплой верхней одежды. Мне в таких случаях было проще — я брала эти вещи с собой. И я, к счастью, часто сбегала не одна.

— До города я не смогла бы добежать. Но моя знакомая сегодня сюда приходила. Увидела, что хижина больше не пустует, — ответила Лорелея. А затем застыла. Она успокоилась достаточно, чтобы обратить внимание на окружающее. Ее рука вдруг обмякла, и пальцы выпустили чашку. Я проследила за тем, куда направлен ее взгляд. Он был полностью поглощен фотографиями на столике.

— Опять они, — выговорила она. Затем встала так быстро, что я отшатнулась. Чашка соскользнула. Она не угодила на ковер, как аметистовый шар, а ударилась об пол и разбилась.

— О чем вы? Это Том и Лу. Они — это кто? — Я осторожно встала, стараясь не наступить на осколки, но Лорелея сразу же отступила от моих протянутых к ней рук.

— Они, — повторила она, утратив весь недавний покой. По лицу, которое я отмыла от грязи, опять покатились слезы.

— Лорелея, вас здесь никто не обидит. Я не позволю, — заверила я. Из-за синяков, которые я на ней заметила, мне не хотелось сдерживать ее силой. А к тому моменту, как я решила, что все же лучше это сделать, она уже отбежала к задней двери и распахнула ее. — Подождите! Отдохните здесь до утра. Не нужно ночью ходить в лес.

Я кинулась следом, но мои пальцы лишь скользнули по ее руке, и она побежала прочь с неожиданной прытью. В свете луны светло-синий оттенок ее платья, мелькающего среди частых стволов деревьев, казался призрачным. Я не стала раздумывать и даже не отвлеклась на то, чтобы захлопнуть дверь. Я рванула за ней. Без фонарика. Я вбежала в загадочное, живое и разумное диколесье, которое даже Бабуля считала неподвластным человеческому пониманию. ***

Днем лес может выглядеть густым и тенистым. Если вы привыкли к городским улицам, то среди близко растущих деревьев, зарослей и плотного лиственного покрова вам будет трудно ориентироваться. Даже днем лесной пейзаж крайне изменчив. Внезапный дождь может превратить тропинку в топкую жижу, а поваленное ветром дерево — в тупик. Еще хуже, когда на ней переплетаются подлесок и неукротимо разросшиеся ветви.

Но лес ночью — это совершенно другой мир. Путь, которым я много раз ходила, был огорожен чем-то загадочно-неразличимым в темноте, прохладным и шероховатым. Я бежала вслед за беременной женщиной, и дорогу мне освещали только звезды и тусклый полумесяц, проглядывающий из-за облаков, пока мягкая тьма, сквозь которую мои глаза еще могли что-то видеть, не сменилась ворохом колючих веток.

Лорелея сошла с тропы. Я последовала за ней. Какое-то время было слышно, как она прорывается через те же заросли, что окружили со всех сторон меня. Мои руки и ноги при каждом шаге цеплялись за шиповник и ежевику. Лицо намокло. То ли от отчаяния, то ли от крови. Щеки и ладони ощутимо щипало от порезов и царапин.

— Стой! Замри. Ты вся исцарапаешься. Не двигайся, — велел мне голос Джейкоба Уокера.

И я застыла — во-первых, потому что испугалась, а во-вторых, потому что он был прав. И появился из ниоткуда, как и всегда. Я едва успела заметить отблеск его глаз и зубов. Остальной его силуэт был тенью — движущейся и весьма грациозной, но все-таки тенью.

— Девушка из секты. Я попыталась помочь ей, но она убежала, — объяснила я.

— И ты последовала за ней, потому что лучше, когда не один человек, а два потеряются в полночь в лесу.

— Я не терялась. Просто застряла. Это разные вещи, — поправила я. Теперь темный силуэт Джейкоба мелькал вокруг моих коленей и лодыжек, отдергивая приставшие ко мне ползучие ветви и колючки, а я в полной мере осознала свои босые ноги и нелепую ночную рубашку.

— Не было времени обуваться, — объяснила я. Это могло показаться глупостью, но даже сейчас, будь очертания Лорелеи видны, я бы продолжила бежать, даже и босиком. Ей грозила беда. Беда, которая отзывалась во мне жуткой дрожью.

— Думаю, все колючки я выдернул. Подхвачу тебя на руки. Я-то в ботинках. А вот ты в темноте можешь серьезно себя травмировать. В лучшем случае поцарапаешься об острый камень. В худшем — наступишь на мокасинового щитомордника. Пока еще не слишком холодно, такую вероятность исключать нельзя. — Джейкоб уже поднял меня на руки. С такой удивительной легкостью. Мне не хватило времени, чтобы придумать внятное обоснование того, почему мне нужно было продолжать путь на своих двоих, невзирая на отсутствие обуви и массу царапин. У него на руках я чувствовала себя слишком безопасно, слишком уравновешенно, и оба этих чувства одновременно переживать было трудно. Наверное, потому, что я никогда раньше не имела подобного опыта.

— Ты либо слишком устала, либо ранена, либо и то и другое сразу, — сказал Джейкоб. — Я готов был получить удар кулаком или предложение пойти к черту. — В непроглядной темноте ничего невозможно было разглядеть, но взлохмаченная копна моих волос, прижатых к его груди, почувствовала вибрацию от проглоченного смешка.

Как только он ступил на лужайку заднего двора, я спрыгнула на землю. Приложив слишком много сил, чтобы выбраться у него из рук, с учетом того, как легко он меня отпустил. Я поковыляла по траве, спотыкаясь как нелепый, полуодетый зомби. Дойдя до крыльца, замедлила свой неуклюжий шаг и зашла внутрь. Не став захлопывать дверь у Джейкоба перед носом, хотя и хотелось. Свет, горевший в гостиной, осветил биолога, когда он появился на пороге. Он не улыбался, хотя уголки рта у него были приподняты.

При свете обнаружилось, что Джейкоб тоже не избежал травм. Длинные царапины рассекли его лицо с одной стороны.

Неужели ловкий и сноровистый завсегдатай леса, который, казалось, был с ним одним целым и легко двигался среди бурной растительности, поранился, пока помогал мне выбраться из колючего кустарника? Ничего такого я ни заметить, ни почувствовать не успела. Пока он отдирал от меня колючки, то казался совершенно спокойным и прекрасно осведомленным о каждой лиане вокруг. Еще сложнее было поверить, что он случайно задел ветку или сук, когда шел мне на помощь. Я же видела, как он передвигается по лесу днем. Неужели ночью он мог быть таким неловким?

Джейкоб вошел в дом и захлопнул за собой дверь. Затем запер ее, до щелчка задвинув щеколду.

— Ко мне постучалась девушка из секты. Я пустила ее внутрь. У нее беременность на большом сроке: выглядело так, будто она в любой момент может родить, — рассказала я. — Но что-то ее напугало, и она убежала прежде, чем я смогла как-то помочь.

— Это объясняет босые ноги и ночную рубашку, — ответил Джейкоб.

Я оглядела себя ниже плеч — и пожалела об этом. Я не только исцарапала ноги, но еще и перемазалась. Брызги грязи, размокшей от ночной сырости, попали и на ноги, и на края ночной рубашки. Моей тонкой ночной рубашки.

О том, что мне холодно, свидетельствовал не только стук моих зубов.

— Ты замерзла. Давай я помогу, — сказал Джейкоб.

Он не стал дожидаться моего отказа. Просто взял под руку и проводил в ванную. Положив ладонь мне на плечо, он усадил меня на туалетное сиденье и включил в ванне кран с горячей водой, пока я, дрожа, наблюдала за ним.

Я была абсолютно не в своей тарелке. Одной из причин, по которой мне нравилось быть Бабулиной ученицей, являлось то, что в роли помощницы я сама могла не принимать помощь от других. Мне не нравилось чувствовать слабость или потребность в заботе. Никогда. Но Джейкоб указал мне на ванну, и я послушно поставила в нее ноги.

Он взял мочалку, которую нашел в ящике под раковиной, и смочил ее под краном. Я смотрела, будто под гипнозом, как он достает из мыльницы кусок лавандового мыла и взбивает пену.

Это даже отдаленно не выглядело нормальным.

Джейкоб не имел в виду ничего чувственного. Если на его лице что-то и выражалось, так это обеспокоенность — поджатые губы, нахмуренный лоб. Но пока он мыл и протирал мне ноги и ступни, все поменялось. Губы перестали сжиматься тонкой нитью. Хмурость прошла. Его брови изогнулись, словно настоящий момент стал для него полной неожиданностью.

Как когда он лизнул ранку у меня на пальце.

Я потянулась за мочалкой в тот самый момент, как он ее отпустил. Он выпрямился и шагнул назад, откинув мокрой ладонью волосы с лица. В свете лампочки под потолком царапины у него на щеке выглядели глубокими и болезненными, но беспокоился он обо мне. И каким-то образом промелькнувшая татуировка в виде дерева у него на запястье давала понять, что так и должно быть.

— Дальше я сама, — сказала я, освободив его от этой внезапно сделавшейся неловкой процедуры. Он кивнул и вышел из ванной, а я закончила счищать грязь куда более резкими и эффективными движениями. Решила, что мягкие прикосновения, которое мое тело приняло за ласку, сейчас не нужны. Почему-то царапины Джейкоба меня тревожили. Если исключить версию, что в темном лесу он был так же неуклюж, как и я, то оставалось предположение, что эти царапины могли быть оставлены… ногтями?

Когда я вышла из ванной, Джейкоб стоял рядом с дровяной печкой. Проигнорировав его, я подошла к осколкам разбитой чашки, чтобы их подобрать. Ну, или попытаться. Я все еще дрожала и нетвердо стояла на ногах. Когда я выбрасывала разбитый фарфор в мусорную корзину на кухне, то умудрилась порезаться. Прикусив губу, чтобы не зашипеть от боли, я подошла к раковине вымыть руку и осторожно обернула кровоточащее место бумажным полотенцем. Когда я вновь повернулась к гостиной, Джейкоб стоял на ковре посередине комнаты, держа в руке стеклянный шар.

Вдруг я вспомнила, как до прихода сектантки тоже держала его в руках. Пытаясь почувствовать то же самое, что и Сэди, прикоснувшаяся к нему. Щеки обдало жаром, и из-за прилива крови раны снова начало жечь и саднить. Я скрывала смущение, роясь в шкафчиках буфета в поисках старой жестяной коробки из-под печенья, в которой, когда только переехала сюда, видела средства для оказания первой помощи.

— Почему она сбежала после того, как ты ее впустила? — спросил Джейкоб.

Я насилу открыла жестянку с медикаментами, зажав ее локтем одной руки и поддев крышку пальцами второй. Увидев, как я пытаюсь вскрыть лейкопластырь, Джейкоб сжалился надо мной. Он подошел, отложил шар на буфет и взял у меня пластырь. Двумя руками он легко вскрыл упаковку. Пока он заклеивал рану, я сдерживала дыхание. Мы тут чуть ли не за ручки держались, пока та несчастная, напуганная девушка металась по лесу в полном одиночестве.

Закончив, он отступил назад, ожидая ответа на свой вопрос.

— Она была подавлена. Мне показалось, что я ее успокоила, но она снова перепугалась, когда увидела фотографии на журнальном столике. Остановить ее я не смогла, поэтому побежала следом. Она свернула с тропинки. И я заплутала, а потом завязла в кусах. Тут появился ты, — рассказала я. — Ты ведь тоже должен был ее заметить или услышать…

— Нет. Не заметил. Наверное, от тебя было больше шума, чем от нее. Я слышал только тебя, — ответил Джейкоб.

— Колючки были очень острые, — сказала я в оправдание своим, по всей видимости, чрезмерным крикам. — Но все-таки раны у тебя на лице выглядят посерьезнее моих, — заметила я.

Джейкоб поднес руку к расцарапанной правой щеке, будто раньше не замечал четыре широкие кровоточащие борозды. Его взгляд пересекся с моим, и спрятанные во мхах тайны, мелькавшие в его глазах, вдруг стали вызывающе заметными. Колючие ветки никак не могли оставить такие царапины. И он, и я это знали. Я же видела свои собственные. Они были тоненькими и уже не кровили.

— Наверное, веткой ударило, пока я спешил к тебе через темноту. — Он медленно опустил руку. Я оказалась в одинокой хижине за чертой города наедине с человеком, который только что мне солгал. От осознания этого у меня сперло дыхание, а на спине выступил холодный пот.

— А что ты делал ночью в лесу?

Вопрос был глупым. Не потому, что на самом деле мне не нужен был ответ. Просто следовало притвориться, будто я не вижу ничего особенного в том, что он рыскает в полночь по лесу рядом с моим домом.

— Иногда браконьеры выходят на сбор женьшеня по ночам. Когда они включают налобные лампы, их легче заметить, — объяснил Джейкоб. Его взгляд снова стал нейтральным. «Всего лишь ученый за работой — ничего интересного».

Я дотронулась до стеклянного шара и хотела было снова повесить его напротив окна в кухне, скрывая за этим жестом свою настороженность. К сожалению, коснувшись сферы в этот раз, я почувствовала, как мою руку прошил странный электрический разряд, который затем распространился по всему телу едва ощутимым потоком энергии. Я замерла, но лишь на секунду. Чтобы замаскировать свою реакцию, пришлось задействовать все ухищрения, какие я только выучила в детстве.

Не могла же Сэди каждый раз, дотрагиваясь до сферы, испытывать такой же шок. Может, Джейкоб только что еще сильнее наполнил шар своей энергией, потому как был чересчур напряжен для человека, якобы говорящего правду?

Отвернувшись от раковины, я увидела, что он проследовал за мной. Он протянул руку над моей головой, чтобы заставить шар остановиться — тот стремительно вращался из-за того, что я повесила его рывком, стараясь поскорее освободить свои подрагивающие от жжения руки.

С такого расстояния я могла еще лучше рассмотреть царапины у него на щеке. И я легко могла представить, что их оставила оборонявшаяся женская рука.

— Не стоит посреди ночи открывать двери непонятно кому. — Выражение лица Джейкоба стало мягче. Его взгляд перемещался по моему лицу. Глупо полагать, что я смогла полностью скрыть от него свою реакцию на прикосновение к шару.

Моя голова инстинктивно приподнялась. Так же, как и он инстинктивно склонился ко мне, когда говорил. Я по-прежнему видела эти алеющие царапины. И без труда могла представить, как они появились. Но, как и всегда, я слышала голос, шептавший откуда-то из самой глубины и велевший довериться Джейкобу, даже несмотря на тайны, которые он не мог со мной разделить.

— Я здесь не для того, чтобы прятаться за запертыми дверями. Наше призвание — помогать людям. Этим мы и занимаемся, — ответила я. Мои зубы были стиснуты, но я не злилась. Во мне было какое-то необъяснимое напряжение. И оно было связано лишь с одним источником — с человеком, который сейчас стоял между мной и девушкой, нуждавшейся в моей помощи.

Шепот велел мне держаться рядом с ним. Или даже еще ближе. Но в прошлом я слишком часто прислушивалась к импульсам, менее заслуживающим доверия. И эти импульсы больше походили на громкие окрики. Я сделала шаг от раковины и на секунду полностью соприкоснулась с телом Джейкоба, прежде чем он, подчиняясь моему движению, отшагнул назад.

— Кто-то убил Мелоди Росс. Она уже никому и никогда не сможет помочь, — сказал Джейкоб мне в спину, когда я направилась к входной двери.

Эта жестокая истина не вполне сочеталась с тем, что ее наследие жило на страницах лечебника семьи Росс и в делах Бабули, троицы ее подруг и других знахарок, которых я пока недостаточно знала. Мелоди продолжала помогать другим даже после смерти, но лишь через других женщин, идущих по ее стопам. Если я сейчас все это брошу, то кто будет нести наследие Мелоди? Наследие моей Сары?

— Она продолжает помогать другим, пока это делаем мы.

Я замолчала и прислонилась к двери. Древесина, которой я коснулась пальцами и лбом, была приятно прохладной, но через секунду я выпрямилась и открыла засов.

— Послушай себя. «Мы», «наше». В какой момент ты решила со всем этим связаться? — Он двинулся вперед, приковав ко мне взгляд и будто не замечая, что широко распахнувшаяся дверь приглашает его уйти. Я даже не знала, стоит ли снаружи его джип. Шум двигателя вроде бы не доносился ни в какой момент. Я знала только: мне нужно, чтобы его флюиды, которые я каким-то образом впитала из шара, рассеялись. А это могло произойти лишь после того, как он уйдет и унесет с собой все свои секреты.

Джейкоб остановился в двух шагах от меня.

— Она может вернуться. Если придет снова, звони мне, — попросил он. — На рассвете схожу в лес и проверю — вдруг смогу напасть на ее след. — Он ждал моего ответа, пока не стало очевидно, что я не буду ему звонить. Тогда он напряженно откинул рукой волосы с лица. — Или звони Бабуле, Лу — кому угодно. Просто не пытайся помочь ей в одиночку. Преподобный Мун свою паству так запросто не отпускает. Уж поверь, — продолжил Джейкоб. — Нам придется найти способ помочь ей тайно.

Мои глаза, должно быть, расширились. А ноздри раздулись. Ведь Джейкоб заметил мой бессловесный отказ следовать его плану по ограждению меня от опасности. Он сощурился, опустил руки, словно обессилев, и двинулся в мою сторону, бросив взгляд назад, на фотографии, которые испугали Лорелею.

Он остановился в дверном проеме, возле меня. Нас обдувал прохладный ночной ветер. Мы стояли практически бок о бок, только он к выходу лицом, а я — спиной, и мне не хотелось на него смотреть. Я просто хотела, чтобы он ушел. И хоть всю ночь могла так прождать. Он наверняка чувствовал мою решимость. Но все не уходил.

— Я вырос в этих горах. Играл в диколесье с тех пор, как научился ползать. Моя мать была женой священника, а когда отец умер, осталась вдовой с маленьким ребенком на руках. Ей помогали. Спору нет. Но мать была не из этих мест. Родилась не здесь. Она никогда не понимала моей одержимости лесом. А Бабулю и похожих на нее людей считала странными. Другими. И в отличие от моего отца так и не смогла принять то, во что они верят. Поэтому нам пришлось уехать. Я последовал за ней и Библией своего отца в долгий путь с горы. Аж до Шарлотсвилла. Но на самом деле сердцем я никогда не покидал эти места. Диколесье уже завладело мной. И никогда не отпустит.

Когда он закончил рассказ, я подняла подбородок и посмотрела ему в глаза. Света ближайшей лампы не хватало, чтобы позволить мне разглядеть его выражение. Он стоял в дверном проеме, будто в затененной исповедальне.

— Не понимаю, что это значит, — сказала я.

— Нет, понимаешь. Уже понимаешь. Ты сама это чувствуешь. Возможно, с того момента, как впервые оказалась в Морган-Гэпе, — ответил Джейкоб.

— Бабуля говорит, что она наворожила мой приезд сюда, — негромко сказала я. Ветер прекратился, оставив тяжелую прядь волос на лбу Джейкоба.

— Возможно. А может быть, тебя призвало сюда то, что даже Бабуля не в силах понять, — согласился Джейкоб. Его «возможно» прозвучало вымученно. И каким-то образом я понимала его, потому что во мне самой эхом отозвалось похожее болезненное чувство. Если нас подталкивало навстречу друг другу, то его секреты и мои сомнения возводили между нами преграду.

— Мать Сары говорила, что некоторые люди слышат голос диколесья, — ответила я. Мне нужно было, чтобы он ушел. Я хотела, чтобы он остался. А больше всего хотела услышать о его прошлом, о его планах и мечтах и еще — о том, каким образом он всегда оказывается рядом, особенно тогда, когда мне нужна поддержка.

— Слышат многие. Но лишь немногиеслушают, — пояснил Джейкоб. Затем умолк. Я видела, как перестала подниматься его грудная клетка, остановив дыхание. Его веки опустились. Я едва могла видеть тень от ресниц на светлом фоне его щек. — Мой отец был священником. Но родился он здесь, на горе. И он слушал.

— Ты один из этих немногих? — спросила я. Себя я всегда считала одиночкой. Даже когда в моей жизни уже появилась Сара. В моем представлении мы вместе были изгоями, вынужденными противостоять миру сами по себе. А в Морган-Гэпе либо я начала верить в силу общности, либо круг близких мне изгоев стремительно рос. Сейчас сомнений насчет Джейкоба у меня уже было меньше, чем всего несколькими минутами ранее. Для принятия возникшей связи между нами мне нужно было только одно — чтобы он тоже открылся. И не утаивал, каких взглядов придерживается, во что верит и кто так оцарапал ему лицо.

Тогда мы вместе могли бы отправиться на поиски Лорелеи и помочь ей.

Я злилась на недостаток света, когда Джейкоб шагнул на крыльцо. Кивнул ли он перед этим или его резкое движение лишь спровоцировало уклончивую игру теней? Я не знала. Не могла знать. Доверие — для лохов. Так я всегда думала. Но когда я закрыла и заперла за ним дверь, тепло в животе сменилось холодной пустотой. Бабуля сказала, что все мы здесь ради любви, но она ошибалась. Джейкобу в Морган-Гэпе нужно нечто другое. Это нечто и было тем, что нас разделяло. ***

Мама ею гордилась.

Сара делала все то, что обычно велела ей мать, когда принимала роды, но не могла не заметить тепло маминой улыбки в тот момент, когда Сара подавала ей полотенца. Или блеска в глазах, когда она попросила чашечку чая.

Если бы у женщины из секты не начались схватки, Сара сегодня же днем отправилась бы в сад диколесья, чтобы завершить ритуал. Ей предстояло стать знахаркой — так же, как ее матери, бабушке и прабабушке. И всем их предшественницам, жившим еще в Старом Свете… и за его гранью.

Основоположница рода Росс, как рассказывали, была рождена обычной женщиной от члена племени Туата Де Дананн — народа богини Дану, жившего в древней Ирландии и обладавшего сверхъестественными способностями. Народа холмов. Чудесного «маленького народца». Фей. Это была всего лишь легенда, но ее мама часто повторяла, что в каждой сказке есть зерно истины.

Сара тихо-тихо проговаривала слова, которые выучила по лечебнику. Сегодня утром, после завтрака, ей открылось то, каким будет ритуал. Неожиданно. Но в то же время — нет. Она уже давно ждала, каждый день проверяя книгу. Завтра ей исполнится двенадцать лет.

Мама прошла ритуал, когда была на год младше, чем Сара сейчас.

— Когда придет время, ты увидишь знак, — успокаивала мама. Неизменно терпеливая. Неизменно уверенная.

Сара боялась, что ее время никогда не настанет. Она училась. Помогала. Мало-помалу она научилась у матери всему, чему могла.

Они помогли женщине из секты родить, и к радости от появления новой жизни примешивалось предвкушение тайного праздника. Завтра у Сары день рождения. И завтра придет ее время пополнить ряды знахарок из рода Росс, помогавших жителям Морган-Гэпа задолго до того, как она сама появилась на свет.