Шепоты дикого леса

Глава двадцатая

Спала я плохо. Солнце уже встало, когда я оделась и спустилась завтракать. Я уже начала привыкать к жизни без кофеина, но утром вроде сегодняшнего, после наполненных страхом снов, я бы очень обрадовалась чашке кофе.

Я решила обойтись молотым цикорием, который подарила мне бабушка Лу, и стоя пила его, глядя в окошко задней двери, за которым виднелось диколесье. Двор был пуст, если не считать дятла — алое оперение на его голове и белое на кончиках крыльев промелькнуло, будто вспышка.

Я поняла, что от Хартвелла не следует ждать ничего хорошего, через пару секунд после того, как сама с ним встретилась. Воспоминания Сары мне для этого не были нужны. Они лишь подтвердили впечатление. Бедная Вайолет. Вот бы она могла сбежать так же легко, как Лу и Сара в тот день много лет назад.

Шарми нигде не было видно. Я не нашла его ни в спальне, ни на буфете, ни на спинке кресла, которое он облюбовал до такой степени, что я оставила там плед из бархатистой пряжи, чтобы мышонок мог использовать его как гнездышко. Иногда он пропадал на несколько часов, а потом появлялся вновь без малейшего намека на то, куда убегал.

Тишину нарушил шум автомобиля на въезде, и я вздрогнула, окончательно разбуженная нахлынувшей тревогой, за которую мне сразу стало стыдно. Что теперь, ждать беды от любого звука или посетителя? Так жить нельзя.

Из окна гостиной я увидела, что за «шевроле» припарковался полноприводный универсал Лу. Ее машину нельзя было спутать ни с чьей другой — наклейки с концертов и фестивалей покрывали не только бампер, но и каждый сантиметр багажника. Кроме концертных наклеек там еще был стикер со слоганом «Без вражды», языческий символ в виде спирали и радужный флаг.

Потом я увидела и саму Лу. Она вышла из автомобиля, в одной руке держа пакет вроде тех, что выдавали под покупки в скобяной лавке. Подняв голову, она подставила лицо солнцу, которое висело над верхушками деревьев позади домика. Прежде чем захлопнуть дверцу и пойти к крыльцу, она сделала глубокий вдох. В ее волосах мелькали знакомые разноцветные ленточки, а наряд из ярко-красной блузы с рукавами реглан и широких джинсов оказал на меня умиротворяющее действие. В моей перевернутой с ног на голову жизни Лу была единственным неизменным очагом комфорта.

Я уже подошла к двери, чтобы открыть ей: тревожные ощущения, оставшиеся после сна, развеялись.

— Мне позвонил Джейкоб. Ни с того ни с сего. В мастерскую. Сказал, что тебе нужна новая дверная задвижка и тебе, вероятно, не хотелось бы, чтобы ее привез он. — Она смотрела на меня вопрошающе, да и в голосе звучало недоумение, но спрашивать напрямую она не стала.

Я забрала протянутый пакет. Пока Лу заходила в дом, привнося с собой аромат деревянной стружки, который всегда ее сопровождал, и запах утренней росы, я заглянула в пакет. Там действительно оказалась новая медная задвижка — прочнее и больше той старой и расхлябанной, которая стояла на двери сейчас, — и пара болтов с отверткой, чтобы ее установить.

— Старушка Сью снова на ходу, — продолжила Лу, указывая на «шевроле», припаркованный у дома.

— Джейкоб отвез ее в город, к автомеханику. Там ее подлатали, чтобы я могла на ней ездить.

— Хм. Что-то Джейкоб вдруг зачастил с добрососедскими жестами, — заметила Лу. — На моей памяти его никто и ничто, кроме деревьев и растений, особенно не интересовали.

Она многозначительно приподняла бровь, и на это, как и на ее столь же многозначительную полуулыбку, я никак не отреагировала. В моей жизни и без того царил бардак — не нужно было добавлять к нему еще и своднические намеки подруги.

— Когда мы вчера вечером вернулись сюда за его джипом, то увидели, что кто-то побывал в доме, — сказала я. Чтобы поскорее ввести ее в курс дела. Не затем, чтобы увести разговор от биолога, который в очередной раз проявил тактичность. Он заметил, что мне стало неуютно рядом с ним. И тогда ушел и послал ко мне Лу, чтобы та привезла обновку туда, где ему самому не особенно рады. Он как-то догадался, что Лу была единственным человеком в Морган-Гэпе, кому я безоговорочно доверяла?

— Дом взломали? — спросила Лу, оглядываясь по сторонам и выискивая повреждения на дверях и окнах. Ее губы превратились в тонкую прямую линию, а шутливый блеск в глазах исчез.

— Нет. В этом-то и дело. Либо я забыла запереть заднюю дверь, либо у пришедшего был ключ, — ответила я. — Этот кто-то порылся в шкафу и оставил на столешнице коробку с фотографиями. Я не смогу спокойно заснуть, не заперевшись на все замки, а щеколду на передней двери нужно было поменять.

— И после такого ты осталась здесь ночевать? — спросила Лу. Она положила руки на бедра, и я вдруг задумалась, не собирается ли она оттаскивать меня прочь от хижины так же, как Сару подальше от коттеджа Джессики Морган.

— В данный момент это — мой дом, Лу. Я не позволю себя запугать, — отозвалась я. «Мой дом». Ну вот. Я все-таки это сказала. Я задержала дыхание на несколько секунд, но мир вокруг не затрещал по швам и не рухнул.

— Беспокоишься ты не зря, только упрямство не дает тебе уехать, — сказала Лу. — И никакие мои слова тебя не переубедят.

Она опустила руки и страдальчески вздохнула. Это меня обнадежило. Я почувствовала, как губы сами собой улыбаются. Я встретила ее вовсе не так давно, но из-за воспоминаний Сары мне казалось, что мы знакомы намного дольше. Понять, почему она и сама ведет себя так, будто чувствует то же самое, я не могла, но подозревала в этом сходство с тем, как трио подруг Бабули заканчивает друг за другом фразы.

— Ты правильно говоришь. Я упрямая. Иногда это мне на пользу, — призналась я. Должно быть, моя улыбка оказалась заразительной. Лу попыталась изобразить нечто похожее уголками рта, но тень пробежала по ее лицу, когда она оглядела дом.

— Первый раз вхожу сюда после убийства. С тех пор я не была ни на одном Сборе, — призналась она.

— Ох, Лу… — Я не знала, разделяет ли Лу верования знахарок и их благоговение перед диколесьем. Знала лишь, что она не моргнув глазом поверила наитию и принесла в сквер куст пчелиного бальзама. — Бабуля сказала, что она наворожила мой приезд сюда. И мне все время снились сны. Удивительно яркие и правдоподобные — по сути, это и не сны вовсе. Каким-то образом во мне оживают воспоминания Сары. У меня… Чувствую, что знаю тебя целую вечность, — почти шепотом закончила я.

Выдав все свои секреты, я чувствовала себя беззащитной и ошарашенной, но разве не в этом была суть дружеских уз? Открыться другому человеку. Без страха. Принимая как приятные, так и мрачные перспективы. Руки у меня дрожали, но мне стало легче. Особенно когда Лу улыбнулась уверенно и широко.

— Я ведь очень ею дорожила. Когда ее отослали, часть меня последовала за ней. И когда я начала выступать, то всегда искала среди зрителей ее лицо, — сказала Лу. Ее теплые карие глаза наполнили слезы, и мне пришлось моргнуть, чтобы побороть ответные. Я тоже любила Сару, мы обе ее лишились. Но мне не приходило в голову, как ужасно тяжело было Лу — ведь она потеряла ее дважды.

— Здесь остались фотографии. И кое-какие школьные рисунки до сих пор висят наверху в ее комнате, — сказала я. — Я собиралась убрать их. Почему-то у меня ощущение, что, если их оставить, будет грустнее. Все ждала правильного момента. Посмотри, вдруг захочешь что-то забрать.

Лу кивнула, а затем подошла и склонилась к фотографиям, стоявшим на журнальном столике. На одном из снимков они с Сарой смеялись, глядя в камеру, и Сара обнимала Лу за шею. Лучшая подруга всего раз или два говорила мне про Лу, но я знала, что причиной была боль от разлуки — слишком сильная, чтобы найти в себе силы поделиться этим.

— Мне нужно кое-что спросить. — Я внезапно вспомнила о фотографии сектантки с младенцем, которую незваный гость выставил впереди остальных, будто она была важнее прочих. Сходив в прихожую, я достала коробку. Нужная фотография вчера осталась на самом верху, потому как я собиралась вновь ее разглядывать. — Вот этот снимок стоял на самом видном месте, когда я вчера вечером вернулась. Тебе знакома эта женщина? — спросила я. Ведь Лу часто бывала здесь в детстве. Наверняка она застала и женщин из секты. Хоть лица женщины на фотографии и нельзя было разглядеть, я надеялась, что какая-то другая деталь может помочь Лу вспомнить.

Лу выпрямилась, подошла ко мне и взяла из моих рук фотографию.

— Мне кажется, Мэл, это фото слишком старое, чтобы я могла кого-то на нем помнить. Посмотри, цвета по краям совсем поблекли. Как на моих детских фотографиях в маминых альбомах. Когда она снимала на фотоаппарат, а не на телефон. — Так же, как и я вчера, подруга вынула снимок из рамки, чтобы поискать подпись. Затем поднесла фотографию на свет и показала мне еле видную датировку, отпечатанную на фотобумаге. Я слишком привыкла к цифровым снимкам. Не догадалась проверить. У меня не было своих детских фотографий, на которых можно было научиться.

— Точно. Лет ему столько же, сколько мне. Если я и встречала когда-то эту женщину или ребенка, то вспомнить не смогу, — заключила Лу.

Я была такого же возраста. Если мать Сары принимала роды у этой женщины, то это произошло в тот же год, когда на свет появилась я.

— Да уж, детектив из меня неважный. Даже этой датировки не заметила.

Вернув фотографию в рамку, я убрала ее обратно в коробку. На самый верх. На случай, если вновь захочу посмотреть. Снимок притягивал меня. Наверное, потому, что приоткрывал частицу тайной жизни Мелоди Росс. Жизни посреди лесов. И того, как травница помогала женщинам из секты, которым больше не к кому было пойти.

— Было поздно, ты расстроилась, — сказала Лу. Она сжала мое плечо перед тем, как убрать коробку обратно и закрыть дверцу. Когда она вновь повернулась ко мне, серьезность на ее лице сменилась улыбкой: — К тому же рядом был Джейкоб Уокер, донельзя любезный и дружелюбный.

— Тогда мне даже подумалось, что это он сюда наведался, — отозвалась я, хоть ее шутливое замечание и оказалось слишком метким.

— В школе он учился на несколько классов старше, и я помню его хорошим парнем. Тихим и вежливым, в отличие от некоторых. А его отец дружил с Бабулей, пока не умер. Про мать ничего особо не знаю. Они потом уехали с горы, — рассказала мне Лу.

— Его мать тоже была знахаркой? — спросила я. От этой мысли мой пульс ускорился. Это многое бы объяснило: как естественно Джейкоб чувствует себя в лесу, и его очевидное тяготение к нему. — Странно, что она покинула эти места.

— Она играла на органе в епископальной церкви. Но каждый год, как я помню, приходила на Сбор, пока не уехала отсюда. Вот все, что знаю, — ответила Лу. — А если бы она была травницей, это помогло бы тебе увидеть в нем друга?

Я легко могла представить, как Джейкоб слушает рассказы о природе, сидя у матери на руках. Наверняка он рос среди деревьев. Неудивительно, что он любил эти места и так много о них знал. Но почему они решили переехать?

Понятие «дружба» не передавало в полной мере чувств, которые вызывал у меня Джейкоб. Поэтому я не стала отвечать.

— Никак не могу понять, что именно не нравится в нем Бабуле: что он уехал и доучивался в другом месте или что он вернулся, — сказала я.

Лу засмеялась. Так же как ее певческий голос, ее смех звучал звонко и переливчато и наполнял теплотой не только всю комнату, но и сердце того, кто был рядом.

— По мнению Бабули, человек видит все, что ему нужно знать, в остатках на дне чашки.

Я задумалась: ведь цветок сажали мы трое. Трое. Трое. Бабуля вкладывала в это число так много смысла, да и в лечебнике ему явно придавалось особое значение. Если оставить в стороне влечение полов, почувствовала бы я к Джейкобу, доверившись ему, нечто похожее на тягу, которую чувствовала к Лу?

— Сейчас все очень запутанно. Слишком запутанно, чтобы мне хотелось заводить с Джейкобом Уокером… дружбу, — сказала я. — Может, сама скоро начну искать ответы в чаинках.

— Я выросла посреди диколесья, Мэл. И никогда не уезжала надолго. Мысль о том, что Сара каким-то образом передала тебе свои воспоминания, меня не шокирует. Я всегда верила, что она вернется. И она вернулась. С тобой и через тебя. — Лу выдержала небольшую паузу. — Я не знахарка. Не как Бабуля. Но всю жизнь прожила бок о бок с древними традициями. Ты стала мне словно сестра с того самого момента, как вошла в мою мастерскую.

Мы шагнули навстречу друг другу и обнялись, и с нами был дух Сары. Он продолжал жить, потому что мы продолжали ее любить и еще потому что мы были под сенью диколесья так же, как и она сама когда-то. Может быть, Лу и не верила во все, во что верила Бабуля, но она каждый день работала с древесиной из леса. Дышала стружкой и своими руками помогала музыке орехового дерева прозвучать. По-своему она так же сильно была связана с диколесьем, как и Джейкоб. Ее ремесло, как и Бабулино, было в равной степени практическим и мистическим.

— Схожу наверх, — сказала Лу мне в волосы. — Помню, был там один рисунок. С феями, которые порхали над ежевичными кустами. Сара всегда искала фей. С ней никогда нельзя было понять, где кончалась игра и начиналась реальность. — Лу отступила назад, но ее пальцы по-прежнему обхватывали мои предплечья, и это продолжавшееся теплое и крепкое объятие наделило следующую фразу особым весом: — Моя мама говорила, что она — волшебный подкидыш, подменыш. Дитя фей. И она правда такой была. Настолько удивительной, что никогда этого не забуду, — добавила она.

— Так и есть. Даже после гибели матери она этого не утратила. Своей уникальности, необычности. В ее глазах мне открывался совершенно иной мир. Тот, о котором я даже не подозревала. Более солнечный, — сказала я, обращаясь к воспоминаниям. Взгляд у Лу стал далеким, нездешним. На миг перед нами обеими возникла Сара, и мы силились понять, какой же таинственный дар она могла попытаться нам передать.

Но в конце концов мы смутились — вокруг нас всего-навсего вились пылинки. Никаких фей тут не водилось.

Лу ушла наверх. Ее очень долго не было. Я терпеливо ждала. Мои последние прощальные слова Саре уже произнесены. И я каждый день их повторяла. Спустившись обратно, Лу держала в руках акварельный рисунок. Я не слишком тщательно рассматривала рисунки наверху в первый день, но эта картинка выглядела так, будто ее рисовали с бо́льшим умением и усидчивостью, чем остальные. По всей видимости, Сара создала ее незадолго до отъезда.

— Если не возражаешь, я бы хотела оставить вот эту, — сказала Лу. Она передала мне бумагу, чтобы я могла увидеть, что именно соглашаюсь отдать.

— Конечно. Наверняка она и сама бы хотела, чтобы ты забрала этот рисунок.

Ежевичные кусты были нарисованы энергичными темно-фиолетовыми и зелеными мазками. Феи держались за руки и кружили над колючими ветками. Они глядели так шаловливо, будто не могли дождаться, когда же за ними погонятся две девочки, которые остались вне рисунка.

— Пора мне посетить сад. Хочу навестить там Сару, одна, если ты не возражаешь, — сказала Лу через плечо. Я положила рисунок на столешницу, чтобы не забыть отдать ей перед отъездом.

— Займусь дверной задвижкой, а потом перекусим, — ответила я.

Я понимала, что Лу нужно было попрощаться с подругой, но еще я подозревала, что ей хотелось снова почувствовать себя частью этого сада и леса — чего ей, возможно, не удавалось в полной мере осуществить на расстоянии или посредством музыки.

Сбор вот-вот должен был состояться. Все местные знахарки участвовали в выпекании и преломлении хлеба. Там должны были появиться не только пожилые дамочки вроде Бабули. Туда должны были прийти и такие, как Лу и я. И даже дети. И пускай одним это событие казалось более значимым, чем прочим, но мне полагалось относиться к этой церемонии с подобающим уважением и даже благоговением.

И ради Сары, и ради самой себя. Сколько помню, я отстаивала свое право на существование, но до того, как Сара погибла, не пыталась осмыслить, чему именно противостою. Освоение рецептов из лечебника Россов приносило мне радость и умиротворение. Я не знала, что именно помогает мне заглушить скорбь: кропотливый процесс или связь с прошлым, с обычаями диколесья и с женщинами, которые жили здесь до меня — той, у кого не было никаких связей.

Что мне удалось понять после встречи с Бабулей, тремя знахарками и Лу — боль, которую я несла в себе, порождалась не только утратой лучшей подруги. Эту боль подпитывала и несправедливость, в результате которой я осталась в одиночестве и в детстве была мишенью для нападок, а вступив во взрослую жизнь, столкнулась с ненавистью, невежеством и вседозволенностью.

Теперь я чувствовала, что именно с этой несправедливостью и борюсь. Звучало это безумно, конечно. Всего-то варить варенье и печь хлеб. И все же причастность к этой борьбе наполнила сердце, когда я поняла, что в варенье и хлебе на закваске из диколесья и есть жизнь, в самой своей простоте и могуществе. Делясь тем, что приготовила, я делилась с другими непрекращающимся круговоротом жизненного цикла.

На машине Лу был изображен символ в виде спирали. Бесконечной. Уходящей в вечность. А разве стремление выжить не продиктовано той же тягой к непрекращающемуся движению? ***

Старую щеколду я сняла быстро. А вот с заменой провозилась долго. Дерево все еще было очень неподатливым, и болты вворачивались с трудом. Когда я наконец управилась, желудок намекал, что даже ту единственную чашку цикория за завтраком, возможно, пить не стоило.

На заднем крыльце стоял старинный металлический мебельный гарнитур, выкрашенный в бледно-зеленый цвет. Я захватила с собой тарелку канапе с жареным сыром, кувшин лимонада и стаканы и устроилась на диване-качалке. Легонько отталкиваясь взад-вперед, я ждала, пока вернется Лу.

— Обычно мы здесь чистили фасоль для Мелоди, — сказала Лу. Она остановилась у начала тропинки и посмотрела на меня, прежде чем пройти во двор. Я не успела причесаться. Волосы вились и путались. Может, на секунду я напомнила ей Сару. В горах у многих были кудрявые волосы. В Морган-Гэпе — особенно. Бабуля говорила, что это кровь Россов так проявлялась, даже если промелькнула в родословной множество поколений назад.

— Сара покупала на рынке в Ричмонде стручковую фасоль. И научила меня лущить ее. Свежая она и правда вкуснее, чем консервированная или замороженная, — откликнулась я.

Лу поднялась на крыльцо и присела на другом конце дивана. Я протянула ей блюдо с канапе, и она взяла одну штучку. Затем я поставила блюдо на стол и налила ей стакан лимонада.

Ресницы у Лу слиплись и торчали, как сосульки, а на щеках виднелись следы слез. Мне тяжелее всего дался самый первый поход в сад. Потом я обнаружила в этом утешение. И традиция перестала казаться мне такой мрачной, как изначально. В этом было нечто умиротворяющее. Все женщины семейства Росс находили последнее пристанище в корнях деревьев белой акации — и это соответствовало духу этого места. Сад цвел, увядал и снова цвел. Сам этот цикл был вечной памятью.

— Мне хотелось посетить сад до Сбора, но теперь я и на преломление хлеба собираюсь прийти. Сара хотела бы, чтоб я пришла. Ее огорчило бы, если бы я оборвала связь со всем этим — особенно теперь, когда ее не стало, — добавила Лу.

— Завтра начну готовить закваску, — поделилась я. — Я изучила все инструкции и собираюсь начать чуть раньше, чтоб было время переделать опару, если сперва получится плохо.

Похоже, в моем голосе послышалось волнение, потому что Лу допила свой лимонад и поднялась. Она поставила пустой стакан на столик, а затем потянулась к моей ладони и обхватила ее своими руками. На них отпечатались следы ее ремесла: на подушечках пальцев в том месте, где они соприкасались со струнами, были отвердевшие бугорки, а кожа ладоней стала шершавой от ошкуривания и полировки древесины. Новая подруга никак не отреагировала на шрамы на моих пальцах. Отнеслась к ним так, будто у всех, кого она знала, достаточно своих шрамов. Ничего особенного.

— Сара была бы так счастлива, что ты здесь. Что не даешь древнему укладу забыться. Возрождаешь традиции, которые у нее отняли. Ты — ее семья. Никто лучше не справится с приготовлением хлеба. Никто, — проговорила Лу. Она крепко стиснула мою руку, а затем отпустила, но жар этой уверенности остался со мной и после ее ухода. ***

Плечи, предплечья и даже пальцы Сары ныли после множества часов замешивания теста. Возможно, через пару лет ее предплечья окрепнут так же, как у матери, выполнявшей эту задачу многие годы подряд, но и сейчас Сара решила не сдаваться. Она продолжала месить большую часть вечера, когда старшие и более опытные женщины уже перестали. И после быстрого душа на рассвете ее кожа все равно пахла сладковатыми хлебными дрожжами.

Или, может, ее нос просто не мог забыть этот аромат.

К нему примешивался запах выпекаемого хлеба: пышного ржаного теста, приобретающего золотисто-коричневый оттенок и покрывающегося темными корочками. Пекли весь день и всю ночь. Прямо сейчас в духовке на кухне хижины доспевали несколько буханок. Хотя старые щербатые деревянные столы уже протирали от росы и застилали белоснежными скатертями.

Те, кто прошлым вечером пришли помочь с подготовкой, расставили и длинные низкие столы. Они рядами выстроились на заднем дворе: с трех сторон на них смотрело диколесье, а с четвертой — сама хижина. Такая расстановка позволяла попадать сюда и через сам дом, и по тропинке, огибавшей его. К вечеру дорога к хижине вся будет забита автомобилями, а тем, кому не хватит места, придется парковаться в поле у амбара, где мистер Браун специально накануне скосил траву.

Мелоди рассчитывалась за услуги сеном с полей. В Морган-Гэпе дела у большинства шли более-менее, но мало у кого водились лишние деньги. Приходилось что-то выращивать, мастерить своими руками или заниматься фермерством, чтобы сводить концы с концами… И при этом брать какую-то обычную работу, которую можно найти в этих краях, — даже если ради нее придется ездить с горы в города побольше.

Но сегодня было первое воскресенье ноября.

К Сбору не готовили воздушные шарики, серпантин или прочие украшения. Когда Сара была еще совсем маленькой, мама объяснила, что само диколесье отметило время Сбора буйством красок. Давало зерно и опару для хлеба. И яблоневый мед, который извлекали из ульев на маленькой полянке рядом с хозяйством Холлов. И даже свежее сбитое масло, ведь коровы мистера Брауна питались сеном с полей около леса.

И конечно, без диколесья не было бы и любимого Сарой ежевичного варенья.

Гости выносили румяные хлеба противень за противнем. Когда вокруг все смеялись и беседовали, а рот наполнялся слюной, забыть о ноющих мышцах было легко. Другие уставшие руки хлопали ее по плечу или ерошили волосы. Некоторые даже хвалили ее труд и отмечали, что она больше не одна из маленьких непосед, бегавших по двору. Тут было множество детей, слишком маленьких для какой-либо работы. Может, изредка им и поручали что-то принести или унести, но потом они тут же возвращались к играм в прятки или в салочки. Они беззаботно кружили вокруг, словно феи, которым раньше подражала Сара, мелькали на лесных тропинках и порой начинали изображать каких-нибудь животных.

— Скучаешь по тем денькам? — с улыбкой спросила Лу. Как и Сара, она только в этом году переросла детские игры. У подруги в руках был глиняный горшочек с маслом, который несколько часов охлаждался в ледяной воде. Он был накрыт удобной деревянной крышкой, которая не давала насекомым пробраться внутрь. Наверное, в этом же самом горшочке хранили масло в кладовке над родником во времена, когда ни у кого на горе еще не было холодильников. Некоторыми такими кладовками пользовались до сих пор: построенные из камня, они давно покрылись мхом от близости к холодной воде, бьющей глубоко из-под земли.

— Чуть-чуть. Особенно когда повернусь неудачно, — призналась Сара и выгнула шею, показывая, где между лопатками сосредоточились многие часы замешивания.

— Твоя мама сделала в два раза больше нас. Вряд ли я когда-нибудь смогу стряпать так же быстро.

— Справимся, если будем работать вместе, — ответила Сара.

Утренняя прохлада подчеркнула жар, разлившийся по ее щекам, поэтому она быстро отвернулась от подруги, взявшись помогать расставлять по столам подносы с хлебом и корзиночки с вареньем и медом. В лучах восходящего солнца банки с медом блестели, как золото.

Они с Лу уже давно были не разлей вода. Вот только недавно Сара начала замечать нервное трепетание в животе всякий раз, когда Лу дотрагивалась до ее руки или смотрела как-то по-особенному, и это казалось продолжением того, как отзывалась душа на песни Лу, или на ее смех, или на мелодию, которую ее ловкие пальцы извлекали из струн мандолины.

Были знахарки, которые образовывали пары. Достаточно много, чтобы подобная идея не была для Сары нова. Она никогда не бегала за мальчиками, как некоторые другие девочки, — ни на школьном дворе, ни в городе. Ей никогда не хотелось, чтобы какой-то конкретный мальчик обратил на нее внимание. Ее всегда занимала только Лу. И, как она думала, именно так навсегда и останется.

Но она не знала, как лучше проверить, чувствует ли Лу то же самое.

— Давайте начинать, — громко объявила мать Сары, стоя в раскрытых дверях хижины. Она вышла вперед, неся пень, который использовался в качестве подставки для ножей. Тысячи прикосновений отполировали его до такой же гладкости, что и деревянные рукоятки ножей, лезвия которых столь много раз затачивались на точильном камне, что сделались не толще бумажного листа — это стало видно, когда ножи один за другим вынули из отверстий в деревянной колоде.

Каждая женщина, которая помогала печь хлеб, взяла себе один. И, несмотря на некоторое количество улыбок, одной из которых обменялись Сара и ее мать, когда девочка впервые в жизни вытащила нож, смех и шум во дворе тут же стихли. Наступала торжественная часть. Начало Сбора требовало тишины.

Каравай, в который вонзила нож Сара, покинул печь в числе последних. От каждого ломтика поднимался густой и ароматный пар: Сара почувствовала вкус ржаного мякиша на языке. Образовалась очередь, но все женщины, разрезавшие хлеба, первый ломоть оставляли себе. Скоро к запаху ржаных корочек примешался аромат растаявшего масла и горячего меда.

Но Сара не стала ничего добавлять. Цельнозерновой хлеб тягуче вяз на зубах, вкус его был удивительно насыщенный. Первый кусочек она разжевала медленно, не только наслаждаясь его свежестью и мягкостью, но и, как учила мать, ощущая связь с диколесьем. Проглатывая, девочка закрыла глаза, и перед ними пронеслись тысячи мгновений: от посадки до сбора урожая и приготовления теста, от семени до колоса, от земли до каравая.

Смех, более сдержанный и тихий, чем до начала праздника, возобновился, когда все собравшиеся отведали хлеб и выразили такое же почтение и благодарность.

Сара раздала сотни кусочков. Лица горожан смазались у нее перед глазами. Но рядом была Лу, которая точно так же нарезала и раздавала хлеб все утро, да и непрерывное движение помогало справиться с болью в мышцах. И вот, когда почти все желающие уже сняли пробу и на подносы выложили нарезанные кусочки для тех, кто не прочь съесть еще один — или пять, если уж на то пошло, объявился Хартвелл Морган.

Он вошел на задний двор с таким видом, будто был его владельцем, и привлек недоуменные взгляды многих из гостей Сбора. Не обращая на это внимания, он протискивался вперед: то ли привык, что люди на него глазеют, то ли считал, что все остальные ниже его достоинства. С тех пор как он помешал Саре и Лу доставить ежевичное варенье тете Джессике, прошел год. За это время он, казалось, стал еще выше и больше, перерастая неуклюжую подростковую комплекцию.

На Сборе никогда никому не отказывали в гостеприимстве.

Когда Хартвелл подошел прямо к столу Сары и встал напротив нее в ожидании, хотя рядом стояло множество полных подносов и личное обслуживание было совсем не обязательно, девочка застыла. Не так, как застывает олень в свете фар. Она не боялась. Год назад, когда Лу оттащила ее, она тоже не испугалась, хотя дело было в городе. Тем более здесь, под сенью диколесья, Саре нечего было бояться. Это было ее место, семейная вотчина Россов, которой они завладели столетия назад.

А оно завладело их душами.

Краем глаза Сара заметила какое-то движение среди деревьев. Дети? Животные? Ветки, лозы или листья? Не важно, ведь все это было частью единого целого.

Разве не это было заповедью Сбора?

— Пахнет хорошо, — сказал Хартвелл.

Сара часами напролет повторяла одни и те же действия — отрезать, положить на поднос и подать, — но теперь руки отчего-то отказывались слушаться. Ее учили доверять инстинктам. Слушать шепот диколесья, который подскажет, куда идти. Тем временем движение, которое она уловила на периферии зрения, стало заметнее. Теперь ей казалось, что двор с трех сторон, выходящих к лесу, начал мерцать, а за спиной Хартвелла Моргана из тени деревьев появилась лиса: она стояла на тропе, расставив лапы и опустив морду.

Хартвелл выжидающе ухмылялся и смотрел то в глаза девочке, то на нож в ее руке.

Но ухмылка тут же исчезла, когда она занесла руку с ножом высоко над головой и с размаху вогнала лезвие в стол.

— Сара! — воскликнула Лу. Тонкое острое лезвие легко вошло в деревянную поверхность, не сломавшись, но деревянная рукоять заходила из стороны в сторону, когда ее отпустили.

— Лучше не спеши, Хартвелл. Это все равно что съесть горсть сучков. Такой хлеб может не прижиться у тебя в желудке. — Парень, которому Сара подала хлеб какое-то время назад, говорил и удерживал Хартвелла за запястье. Она не знала, потянулся ли юный Морган к ножу или за ломтем хлеба. Второго звали Джейкоб Уокер. Сара видела его в школе. Он учился на класс или два младше Хартвелла. Джейкоб был ниже, но более крепко сложен. Он легко удержал запястье незваного гостя, даже когда тот попытался отдернуть руку. — Говорю тебе: неделю с толчка не слезешь. У этих хиппи задницы железные.

Хартвелл загоготал. Джейкоб поймал взгляд Сары: в его глазах не было ни следа смеха, несмотря на грубую шутку. Она помнила, как он поблагодарил ее за свой кусок. Как намазал на него ежевичное варенье и масло. Как съел все до последней крошки, а потом облизывал пальцы.

— Ты что здесь делаешь, Уокер? — спросил Хартвелл.

— Мама притащила. Вот и пришлось. Давай убираться отсюда, — ответил Джейкоб. Его лицо отразило усмешку Хартвелла. Но у него эта мина выглядела неестественной. Вовсе не так, как усмешка Хартвелла, которая уже оставила на лице того едва заметные морщины, которые с годами должны были обозначиться куда жестче.

Сара ждала, что Хартвелл откажется. Она скрепя сердце готовилась к худшему. Что она сделает, если он испортит хлеб или устроит скандал на Сборе? Лиса, вышедшая на тропу, не шевелилась. А теперь Сара заметила, что поза ее матери напоминала позу лисы: ноги расставлены, подбородок опущен вниз, взгляд прикован к источнику опасности.

Тем временем Джейкоб слегка сжал запястье Хартвелла, а свободной рукой расстегнул молнию на спортивной куртке с логотипом школьной команды по американскому футболу — такой же, как и на сынке мэра. Только в отличие от того Уокер свое место в какой угодно команде заработал честно.

— Поборемся за мяч?

Все пришедшие на Сбор услышали в этом вызов, которым это и являлось.

— Да, черт возьми. — Хартвелл выдернул запястье из хватки Уокера — в этот раз Джейкоб ему это позволил.

Когда Морган повернулся спиной и пошел прочь, Джейкоб кивнул Саре и ее матери, а затем двинулся следом. Он был на пару лет моложе Хартвелла, но выглядел в этот момент так, словно был старше на добрых полдюжины.