Шепоты дикого леса

Глава семнадцатая

Следующим утром за мной заехала Сэди. Солнце еще не успело как следует взойти, и на горизонте лишь слегка розовел его румянец. Я аккуратно, чтобы не разбудить Шарми, положила деревянный ящик и корзину на заднее сиденье старенького фургончика. Места едва хватило. Я поняла, почему в поездках на рынок Сэди пользовалась этим фургончиком, а не своим пикапом. Рядом с большими снопами перевязанных бечевкой ивовых и березовых прутьев лежало несколько корзин разной степени готовности. Еще я заметила инструменты для подрезания ветвей и придания им нужной формы.

— Это вы сделали корзину, в которую я собираю урожай из сада? — поинтересовалась я, забираясь на пассажирское сидение.

— Это работа моей матери. В те времена я лишь помогала ей ошкуривать и подрезать ветви, но с тех пор, как инсульт отнял у нее возможность дальше этим заниматься, я взяла дело в свои руки. Она до сих пор ездит со мной на рынок ремесленников по выходным. Но теперь я все плету сама, — сказала Сэди. — У Бабули есть несколько моих корзин. Мало кто может отличить мою работу от изделий матери — ведь я училась, сидя у нее на коленях. Но сама я могу. Я помню каждую свою корзину.

В свете огоньков приборной панели мне были хорошо видны мозолистые натруженные пальцы, державшие руль. А удобные и вместительные корзины походили одновременно и на произведения искусства. Меня впечатлило, что Сэди помнила каждую. Может быть, в сгибании и переплетении прутьев была задействована сенсорная память. Все корзины отличались друг от друга, будто снежинки, и в облике каждой по-разному преломлялись натуральные материалы, с которыми работал мастер. Я решила, что загляну к ее прилавку на рынке, чтобы иметь возможность понаблюдать за тем, как она трудится над своими изделиями.

Сумерки все еще не рассеялись, и мы ехали по длинной, извилистой дороге, включив дальний свет. От амбара с просевшей крышей и других хозяйственных пристроек остались лишь темные силуэты. Морган-Гэп выглядел таким же сонным, как и всегда, только теперь, проведя достаточно времени в лесной тишине, я решила, что даже с первыми лучами солнца на этих улочках шумно и оживленно. Сэди остановилась возле коттеджа, но не стала заходить. Основной доход ей приносили не пчелы или корзины. Ей нужно было отправляться на работу в почтовое отделение. Когда я зашла в дом, Бабуля уже встала и стряпала на кухне, как раньше.

— Я собрала в корзину все, что тебе сегодня нужно доставить, — сказала она, и я с радостью увидела здоровый румянец на ее щеках. — Давай-ка, не стой там, как вкопанная. Джойс тут нет, да и от объятий никакого вреда не будет.

Прежде чем я успела возразить, она сгребла меня в охапку с крепостью, заглушившей все мои протесты. Самочувствие старой травницы явно значительно улучшилось по сравнению с прошлой неделей.

— Ну, Джойс была права насчет того, что мне нужно жить отдельно. Вам полегчало, и выглядите вы сейчас замечательно. Такой посвежевшей я вас еще не видела, — ответила я. Об улучшениях говорили не только румяные щеки: Бабулин взор вновь стал ясным и острым, и она перестала сутулиться. Она твердо стояла на ногах, уперев руки в боки, и вся ее низенькая фигурка смотрелась бойко и напористо, чему способствовала и широкая улыбка на лице.

— Всего лишь слегка перестаралась. Но останься ты здесь — я бы и дальше продолжила таким образом усердствовать, — ответила Бабуля.

Я поставила продолговатый ящик на столешницу, а ивовую корзину из хижины — на ближайший табурет. Бабуля принялась рассматривать то, что я привезла, перебирая содержимое ящика и иногда что-то приговаривая или восклицая.

Корзина, в которой я разносила заказы, стояла на кухонном столе. Я ощупала ее плетеную ручку, отметив, как аккуратно тоненькие прутья в этой части обвивались вокруг более толстых прутьев в основании. Я решила осмотреть то, что в ней лежало, и ознакомиться с прилагавшимся списком получателей.

Затем я услышала возглас изумления, который заставил меня вспомнить о своем маленьком компаньоне.

— Да у тебя тут попутчик, — облекла свое удивление в слова Бабуля. Она за шкирку достала Шарми из ящика, в то время как мышонок шевелил туда-сюда своими изогнутыми усами.

— А где Печенька? — спросила я, забеспокоившись: вдруг Бабулин кот любил полакомиться не только сдобой.

— Не стоит об этом тревожиться, милая. Коту глубоко безразлично. В конечном счете, у этих созданий одинаковая природа. Очень хорошо. Дела у тебя идут даже лучше, чем я надеялась!

Все еще немного волнуясь, я подошла ближе, и Бабуля опустила Шарми в мои сложенные лодочкой ладони. Я впервые держала его на руках — прикосновение мягкой шубки и холодок лишенных шерсти лап заставили мое сердце забиться чаще. Я машинально поднесла его к груди, не до конца понимая, когда он успел из дикого животного стать домашним.

— Одинаковая природа? — неуверенно переспросила я.

Прежде чем ответить, Бабуля присела на свободный стул, а Шарми в это время не предпринимал никаких попыток вырваться из моих рук.

— Во-первых, мы вольны сами выбирать наш образ жизни. Из диколесья ты можешь уйти в любое время… Что бы там ни говорил твой мистер Уокер, — начала Бабуля.

— Вовсе он не мой, — возразила я.

— Хм-м-м… — Бабуля слегка покачала головой с таким видом, будто для логических доводов я была слишком непробиваема. — Я говорила, что лечебник Россов научит тебя всему, что тебе нужно знать. Так и получается. Ты успешно его осваиваешь. Но я не рассказывала, что именно происходит, когда ты варишь, консервируешь и пробуешь собранное в саду.

Я опустила взгляд на мышонка, который сидел необычайно тихо. Шарми посмотрел на меня в ответ: кажется, он был рад возможности погреть свои лапки о мои ладони.

— Эта связь. В ее основе ведь лежит нечто большее, чем просто бережное и благодарное отношение к природе? — спросила я. — Потому-то Джейкоб меня и предупредил: уйти можно в любой момент, но когда в тебе развивается эта привязанность, такого желания не появится вовсе.

— Если я попытаюсь покинуть эту гору, мое сердце разорвется надвое, — будничным тоном произнесла Бабуля. — Думаю, что нечто подобное почувствовал и Джейкоб Уокер, хотя он намного моложе меня.

— А при чем тут Шарми? — поинтересовалась я.

— Собратьев твоего «мышонка» одно время называли фамильярами. Они укрепляют узы между нами и диколесьем. Относись к нему как к посреднику. Между тобой, лесом, садом и самой горой.

— И вы считаете, что его появление — знак того, что я овладеваю нужными знаниями?

— Ты возводишь и укрепляешь мосты, соединяющие тебя с диколесьем. И делаешь это поразительно быстро. Большинство знахарок родились и выросли в этих краях или по соседству…

Тут Бабуля внезапно умолкла, будто сознательно прервав себя на полуслове. Затем она встала со стула и подошла к шкафчику. Достала старинную стеклянную банку для круп, зачерпнула из нее ложечку кедровых орехов и рассыпала их рядом с моим деревянным ящиком.

Я осторожно поднесла поближе к ним Шарми. Прежде чем выпрыгнуть у меня из ладоней и принять угощение, он задрал нос кверху и принюхался.

— Эти орехи собраны неподалеку от твоей хижины. Корми его в основном тем, что растет в диком лесу. И не давай ничего из магазина. Скорее всего, он такое и пробовать не станет, но на всякий случай — даже не предлагай.

— Вот почему Печенька так любит ваше печенье!

— Мой кот чего только не любит, но я слежу за тем, чтобы все необходимое было у него в достатке, — ответила Бабуля. — У тебя зверек поменьше. То, что получено не из леса, может ему навредить. Особенно пока он еще не обвыкся.

— Мне кажется… он похож на вязаную игрушку, которую Сара носила с собой в кармане, — прошептала я. Одно дело — дать мышонку имя Шарми, и совсем другое — озвучивать бредовую идею.

— Мать Сары обладала силой. Очень большой силой. Я не знала никого, чья связь с лесом была бы крепче, чем у нее. Если она связала игрушечную мышь и произнесла над ней какой-то заговор, то даже представить сложно, на что такой оберег будет способен благодаря диколесью. В случае необходимости. Никакое научное знание не способно этого объяснить. Но это не менее реально, чем мы с тобой. Нам не обязательно понимать, как это происходит. Достаточно чувствовать это и впускать в свою жизнь, — объяснила Бабуля. — Доверяй инстинктам. Они ведь помогли тебе прийти к этому моменту.

— С доверием у меня непросто.

Я не рассказала Бабуле, что меня тянет к Лу и Джейкобу. Не готова была это перед ней признать. Казалось, мое сердце поощряет интерес к новым людям, а разум этого не допускает. Шарми сгрыз все орешки и присел на задние лапы, чтобы умыться. Аккуратист, ни дать ни взять.

— Чтобы поверить в могущество диколесья, специальной подготовки не нужно. Как бы ты сама ни думала, но этот этап ты уже преодолела. А вот чему тебе следует научиться — это доверять и силе леса, и своей собственной. И это длительный процесс, а времени у нас мало, — сказала Бабуля. — Ты — особа колючая. Странно, что тебе прислали мышь, а не дикобраза.

Внешне я рассмеялась, но внутри покраснела. Я-то знала, что ворчливый мышонок может точно так же, как и я, воспринять что-то в штыки. На мне был кардиган василькового цвета, с поясом и глубокими карманами. В один из них я уже убрала перечень доставок. Теперь я наклонилась к столу и подставила другой. Шарми перестал умываться и замер. Он посмотрел так, словно ему нужно было заглянуть мне в глаза, чтобы понять, чего я хочу. А затем подбежал к краю столешницы и запрыгнул в предложенное укрытие.

Это показалось мне одновременно безумным и совершенно естественным. Таким же, как и все остальное, что успело произойти со времени моего приезда в этот городок. ***

Все утро, пока я разносила Бабулины средства, Шарми проспал у меня в кармане. Предпоследней остановкой был салон красоты, и, переступив порог, я обнаружила его непривычно безлюдным. Обычно все старомодные сушилки оккупировали женщины в бигудях — так, будто на дворе стоял 1965-й, но сегодня было занято только одно кресло. Стилистка, которую большая часть местных называла косметологом, как раз занималась тем, что укладывала локоны этой единственной посетительницы при помощи большой щетки и хромированного фена в стиле ретро.

— А, заходи, Мэл. Сейчас вот закончу с Ви и рассчитаюсь за увлажняющий крем, — громко, перекрикивая завывания горячего воздуха, сказала Бекки.

Облик самой Ви отсылал к тем же временам, что и фен. На ней было платье в горошек с приталенной блузкой и пышной юбкой. Тоненькую талию опоясывал белый лакированный ремешок, сочетавшийся с белыми туфлями-лодочками на стройных ногах в полупрозрачных колготках цвета загара. На столике под зеркалом лежала дополнявшая ансамбль дизайнерская сумочка. Макияж был тщательный, хотя и без особой изюминки — она выбрала блеск естественного оттенка и неяркие тени, которые от соприкосновения с сосульками из влажных волос немного размазались — должно быть, Бекки только-только смыла осветлитель.

Посетительница вдруг напомнила мне куклу, которую нарядили по особому случаю. Основой моего собственного «ансамбля» был старый джинсовый комбинезон на лямках, найденный на чердаке и обрезанный на манер капри. В заношенной черной футболке и парусиновых кедах по щиколотку я чувствовала себя более комфортно, чем было пристойно в присутствии Ви.

Но девушка, в которой под всеми слоями макияжа и лака для волос угадывалась моя ровесница, улыбнулась, и я с чувством облегчения улыбнулась в ответ. Пусть ее образ и казался мне слегка искусственным, за ним проглядывал живой человек. Внезапно мне захотелось подарить ей банку ежевичного варенья. Я пошла на поводу у этого импульса и нащупала в корзине банку до того, как успела еще раз обдумать свое намерение.

— Такой крупной ежевики вы нигде больше не найдете, — отрекомендовала я.

— О, с-спасибо, — с запинкой проговорила Ви. Она неуверенно приняла у меня банку и положила себе на колени, словно не знала, что с той делать.

— Ну вот. Поглядите, как чудесно вышло, — сказала Бекки, разворачивая кресло к зеркалу, чтобы клиентка увидела свое отражение. «У» в «чудесно» прозвучало растянуто, будто бы стилистка про себя тоже думала, что в джинсах Ви было бы удобнее. Наши с Бекки взгляды пересеклись в отражении чуть выше головы Ви, и я покраснела, потому что на меня смотрели предостерегающе. Похоже, я произвела впечатление человека без понятий об этикете. Что соответствовало действительности. Но даже я не стала бы задевать чувства другого человека, нелестно отзываясь о его облике. Скорее всего, Ви провела долгие часы за наведением марафета, однако она наклонилась к зеркалу с таким видом, будто то, как она выглядит, вовсе не имеет для нее значения. Она взяла сумочку, открыла и торопливо убрала туда банку, а затем защелкнула застежку, будто желая поскорее спрятать подарок.

Пока Ви убирала варенье, Бекки, насупившись, разглядывала ее прическу. Мастера явно не радовали плоды собственных трудов. Так почему же она не предложила другой вариант укладки?

Ответ не заставил себя ждать: он распахнул дверь салона и оказался позади нас. В зеркале я могла наблюдать как отреагировали присутствующие на вошедшего мужчину. И буфер в виде зеркала смягчающего воздействия не оказал. Бекки выглядела так, будто ее вот-вот стошнит, а Ви — словно сейчас упадет в обморок. Она стыдливо отпихнула сумочку в сторону, будто там было не ежевичное варенье, а контрабанда, к которой не следовало привлекать лишнего внимания. Слегка сбитая с толку, я перевела взгляд на отражение вошедшего… Он выглядел таким же выхолощенным, как и девушка в кресле.

— Время поджимает. У нас сегодня званый обед, ты ведь помнишь? Хватит баловства для одного утреца, — пошутил мужчина. Реакция последовала лишь через несколько секунд — Бекки и Ви засмеялись высокими неестественными голосами, одновременно нелепыми и пугающими.

А ведь они боятся этого мужчины. Причем обе. Почему? Я крепче стиснула ручку корзины и тверже уперлась ногами в пол. Слишком часто раньше у меня самой возникала подобная реакция — до того как я научилась сохранять хладнокровие. Так случалось при каждом знакомстве с новыми приемными родителями. И каждый раз, когда учителя отыгрывались на мне, зная, что дома никому нет до меня дела. В глазах Ви и Бекки этот человек почему-то представлял угрозу. И я была склонна согласиться с их оценкой.

— Она уже готова, Хартвелл. Правда, Ви? Прямо вылитая Джеки Онасис — как на той фотографии в старом журнале «Лайф», — пролепетала Бекки. Она проговорила все это на одном выдохе, будто спеша задобрить пришедшего. Я перевела взгляд вниз, ища глазами журнал, о котором она говорила. Сейчас я впервые заметила его на столике. Может, званый обед был чем-то вроде костюмированной вечеринки? Но нет, угольного цвета костюм гостя выглядел современно: пиджак на одну пуговицу с узкими лацканами, брюки прямого кроя и начищенные черные лоферы.

— Добрый день. Я Хартвелл Морган. Вижу, вы уже познакомились с моей женой Вайолет, — произнес он. Полное имя его жены прозвучало так, словно он давал Бекки понять, что самонадеянно с ее стороны использовать уменьшительную форму. — С кем имею честь?

Он протянул руку для приветствия, а я замерла, едва не отшатнувшись, но что-то подсказывало, что такая реакция причинит боль Вайолет Морган. Хотя я инстинктивно опиралась на подсказку Бекки, у меня не было особого желания потакать его мужскому эго.

— Хартвелл — наш мэр. Его предки основали Морган-Гэп, — поспешила с пояснениями Бекки.

Вайолет изящно и без слов поднялась с кресла. Она уже не улыбалась и стояла, чутко ожидая дальнейших указаний, словно прелестный андроид.

Хартвелл посмотрел на корзину у меня в руках, но никак не отреагировал на мой комбинезон вопреки строгому и старомодному видению красоты, которое он, очевидно, проецировал на свою жену. Ухмылка появилась на его лице лишь тогда, когда я заговорила, устав от ощущавшегося в воздухе напряжения, причина которого была мне понятна лишь отчасти:

— Я Мэл Смит, ученица Бабули. Живу в старом доме Россов. Знаете такой? Он расположен за чертой города. — Я специально выдала много информации, чтобы посмотреть, как он на это отреагирует, но почувствовала шевеление и сопение у себя в кармане: Шарми это не оценил. Наверное, не стоило так сразу откровенничать, особенно с человеком, от которого волосы на затылке поднимались дыбом. Я была рада, что плотная шерсть кардигана приглушала недовольство мышонка. Нам обоим не было нужды восстанавливать против себя мэра.

Вайолет слегка вздрогнула. Я бы даже не заметила этого, если бы не стояла к ней лицом и не пыталась понять, не слишком ли туго нитка жемчуга стягивает ее шею. Не Ви ли отодвигала занавеску в окне дома мэра в тот день, когда я сажала цветок? Или это был ее муж? При мысли, что Хартвелл шпионил за мной тогда, по спине пробежал холодок.

— Да. Я знаю, — отозвался он. И опустил руку. То ли решил, что рукопожатия от меня не дождется, то ли сам передумал. — Ученица? Отвары и мази? Бальзамы и настойки? Микстуры и припарки? Что в этом толку, когда рядом есть аптека? — сказав это, он рассмеялся лающим смехом, слишком громким для пустого салона — особенно после того, как фен перестал шуметь. Никто не поддержал этот смех. Тогда Хартвелл прекратил смеяться и резко повернулся к жене. Была ли это бессловесная команда издать пару нервных смешков? Потому что бедняжка именно это и сделала: по мне, это прозвучало так, будто треснуло стекло, — как-то болезненно, резко и без тени искреннего веселья.

— А я вот рассказывала Вайолет, как мне нравится увлажняющий крем, который делает Бабуля. Кожа от него невероятно гладкая и пахнет мятой, — добавила Бекки.

— Моя супруга покупает крема в лучших магазинах. У нее нет никакой надобности в товарах престарелых хиппи, — ответил Хартвелл. А затем, не желая, чтобы его поняли превратно с политической точки зрения, поправил самого себя: — Это вовсе не значит, что я не поддерживаю малых предпринимателей, — совсем наоборот. Правда, Вайолет?

— Все так, Хартвелл, — откликнулась Вайолет. Она была живой куклой. Красивой и несчастной куклой, и что-то в ее глазах показалось мне смутно знакомым — я раньше уже видела это выражение, но не помнила, где именно.

— А мы ценим вашу поддержку, мэр, — сказала Бекки. — Хорошо, что вы наконец вернулись. — Обернувшись ко мне, она пояснила: — Мэр ездил в Ричмонд на большую конференцию по вопросам энергетики.

— И на множество других важных встреч до и после нее, — добавил он.

Точно по какой-то незаметной команде, Вайолет обвила своей рукой подставленный локоть Хартвелла Моргана. Бекки повесила дизайнерскую сумочку на свободное плечо своей клиентки. Вайолет схватила ее и прижала к бедру. Что-то подсказывало: Хартвелл Морган разозлился бы, узнав, что я передала его жене домашнее варенье. Однако то, как крепко она прижала к сумке ладонь, вселяло надежду, что Ви обрадовалась подарку, несмотря на возможное неодобрение мужа. Я поверила, что, оставшись одна, она сможет насладиться запретной роскошью лесных ягод.

Бекки проводила пару до двери. Всю дорогу мэр глаз с меня не сводил и отвернулся лишь тогда, когда дверь захлопнулась.

— Боже, от этого человека у меня все нервы набекрень. Всегда с ним так. Хорошо, что сегодня они спешили. Иногда он заставляет меня переделывать ее укладку до тех пор, пока ему не понравится, — призналась стилист. — Всегда радуюсь, когда они решают навести красоту в Ричмонде.

— Она казалась вполне приятной, пока он не появился, — сказала я.

— Она приятна настолько, насколько он ей позволяет, — объяснила Бекки. — От него не ускользает ничего, что она делает или говорит. Даже когда Хартвелл уезжает, его люди за ней приглядывают. Он хочет однажды стать губернатором.

— Но сейчас ведь не шестидесятые, — отозвалась я.

Шарми угомонился, и освободившейся рукой я выудила из корзины увлажняющий крем для Бекки. Он был в экологически безвредной таре — обернутой коричневой бумагой стеклянной бутылочке, перевязанной бечевкой. Никаких ярких упаковок или вычурных этикеток на Бабулиных товарах. Она ведь и правда была старой хиппи. Кроме прочего. Адресованная ей поверхностная характеристика рассмешила меня.

— А ты разве еще не поняла, что Морган-Гэп отстал от остального мира лет на пятьдесят? Вдобавок Хартвелл Морган явно не верит в то, что у женщин могут быть права. Допустим, Бабулины лекарства из трав ему не по душе, но я ничуть не удивлюсь, если выяснится, что он велит Вайолет принимать препараты для того, чтобы она была спокойной и послушной. Временами я замечаю, что с ней не все ладно. Даже когда его нет рядом, — сказала Бекки.

— Препараты явно посерьезней валерианового чая, — согласилась я.

Неожиданно комната показалась мне промерзшей, а горло перехватило: стало понятно, что насторожило меня в выражении лица Вайолет Морган. Хоть на ней и не было платка или домотканого платья, но ее взгляд до жути напоминал взгляд сектанток, шедших впереди преподобного Муна, — взгляд стадного животного, чьи индивидуальные потребности и желания полностью подавлены.