Шепоты дикого леса

Глава двадцать третья

Первый крепкий мороз пришел на гору, покрыв все слоем белого хрустального инея, который мерцал на солнце, словно сказочная паутина. Я даже оставила на время ежедневные домашние дела и, отпив цикория из тяжелой керамической кружки, купленной тогда на рынке, вышла на крыльцо, чтобы полюбоваться, насколько иней красивее лежит на полях и лесах, чем на городских улицах.

Воздух был более осязаемым, чем обычно, и приятно холодил мне щеки, губы и нос. Я глубоко вдохнула, набирая в легкие побольше этой морозной свежести, которая усиливала резкий аромат вечнозеленых растений, доминировавший, пока остальные увяли и готовились спать под снегом.

Если летом диколесье полнилось множеством разных ароматов, то зимой их количество лишь увеличивалось. И мороз лишь подчеркивал их богатство.

Несмотря на холод, я допивала напиток на крыльце, однако от последнего глотка меня отвлекла вспышка рыжеватого меха вдалеке. Я опустила чашку и прищурилась, чтобы присмотреться к движению на опушке леса. Это оказалась лиса — она бежала по кромке диколесья, то ли преследуя мышь или кролика, то ли просто резвясь.

Я замерла, пока она весело трусила вдоль опушки и не оказалась скрыта в итоге углом домика. Но, несмотря на мою неподвижность, лиса, превосходно чуявшая все вокруг, несколько раз останавливалась и поглядывала на крыльцо. Наблюдение за ней, как и любование инеем, казалось мне чем-то почти волшебным. Белый кончик хвоста и пушистый густой мех шеи выглядели абсолютно естественно и в то же время напоминали яркую иллюстрацию из книжки, а не живую лису, которую вы можете увидеть на природе.

Я задерживала дыхание до тех пор, пока лиса не пропала из виду, и лишь после этого вернулась в дом, чтобы подготовиться к сегодняшним заботам.

Как правило, ежевичные кусты подрезали в конце зимы или ранней весной, но кусты из лесного сада нужно было подрезать сразу, как только у них начнут осыпаться листья, — осенью. Бабуля рассказала мне, как это сделать, а когда я предположила, что этим мог бы заняться Том, то сразу же встретила протест:

— Он знает, что в этом году подрезать кусты будешь ты, — ответила она безапелляционным тоном.

Я переоделась в джинсы и плотную фланелевую рубашку поверх более легкой футболки с длинным рукавом. Вместо кроссовок надела ботинки. Я закупилась рабочей одеждой в скобяной лавке, которая обеспечивала необходимым инвентарем фермеров Морган-Гэпа. Крепко зашнуровав обновку, я внутренне порадовалась надежности тракторной подошвы, позволявшей уверенно двигаться по скользкому слою опавшей листвы. Кроме того, я недавно купила пару садовых перчаток и сейчас убрала их в корзину, сделанную для меня Сэди. Там уже лежали массивные ножницы, которые Бабуля велела мне достать из старого сарайчика у нее во дворе.

Иней по большей части уже растаял, когда я вышла из дома. Воздух стал чуть теплее, но, идя по лесной тропе, я все еще видела вырывавшийся у меня изо рта пар. Остановившись, я пригляделась к следам, оставленным лисой на не покрытой листьями земле тропинки. Опасаться встречи с ней не стоило. В хижине интернета не было, но в городе я успела кое-что прочесть о встречающихся в районе Аппалачей диких животных. Лисы не опасны для человека, если только у них нет бешенства, а у моей сегодняшней гостьи никаких признаков болезни заметно не было.

Я стала тщательно упаковывать мусор, чтобы не привлечь енотов или черных медведей. А во дворе не держала никакую домашнюю живность, на которую могли бы позариться койоты. Поэтому, хоть мне и много еще предстояло узнать о том, как жить за пределами города, я не боялась пройти с корзиной через лес, чтобы попасть в сад.

По крайней мере, не боялась животных.

Опасности горы ходили не только на четырех ногах.

То проникновение без следов взлома не шло у меня из головы. Как и сектанты-шпионы. Я не исключала вероятности встречи с ними, пусть раньше и видела их только в пределах города. С моей стороны было бы глупо списывать такую возможность со счетов, и, какими бы сказочными ни казались окружающие виды и встреченная лиса, я не позволяла себе расслабиться. Предшествующий опыт выработал привычку всегда приглядываться и прислушиваться — и быть ко всему готовой. Так что, даже когда неподалеку защебетали оставшиеся зимовать птицы, умиротворения во мне было куда меньше, чем в каком-нибудь другом садоводе.

Дабы восстановить душевное равновесие, я прислушалась к птичьим голосам, поставив корзину рядом с переплетавшимися ветками кустов ежевики. Рано или поздно я научусь различать принадлежность этих песен, а пока что они сливались в единый возбужденный хор. Из корзины я достала и надела полосатые брезентовые перчатки. В саду, почти погрузившемся в зимнюю спячку, высаженные по углам деревья белой акации становились все заметнее. Я старалась думать, что женщины семейства Росс покоятся здесь с миром, а если и существует нечто вроде неупокоенных духов, то их по меньшей мере обрадовало бы, что я продолжаю ухаживать за растениями, за которыми при жизни ухаживали они сами.

Сара точно была бы рада, что я здесь. Хотя ее поразило бы, сколько всего я пытаюсь освоить. Да и само мое решение позволить себе заняться чем-то кроме банального выживания.

В лечебнике Россов на странице, следующей за рецептом ежевичного варенья, были нарисованы специальные схемы. Очень дальняя предшественница Сары описала и проиллюстрировала то, как следует подрезать ежевичные лозы. Я тщательно изучила это описание и прояснила непонятные моменты с Бабулей, так что несложно было обрезать боковые отростки, чтобы они не отнимали у растения энергию, которая должна перейти в плоды. Вместе с этим я обрезала мертвые или поврежденные ветви и сократила длину у тех из них, которые слишком сильно отросли.

— Я думал, ты уедешь, когда лето кончится.

Мои размышления о бдительности были смешны. Я слишком погрузилась в работу. Мерное щелканье ножниц гипнотизировало. Выпрямившись, я увидела, что по тропе с противоположного от хижины угла поляны к саду пришел Джейкоб. Судя по направлению, откуда он показался, встать ему пришлось совсем рано: Бабуля рассказывала, что лес тянулся на многие километры, прежде чем доходил до поселения сектантов.

— Ты предупреждал меня, что уехать будет сложно, — отозвалась я. — А я сказала, что останусь. — Закатав рукава, я убрала с глаз выбившуюся прядь волос. — Мне нравится работать в саду. Это приносит умиротворение и почему-то кажется таким нужным.

— Дело в непрерывности. Тебе хорошо оттого, что ты продолжаешь работу, которую начали другие. Уход за растениями тоже дает чувство удовлетворения. Оно появляется не только когда видишь плоды своих усилий, но и от самого труда, — поддержал Джейкоб эту мысль. — Одно дело — упражняться в зале на беговой дорожке или с гантелями. Совсем другое — копаться в земле, сажать что-то, выращивать, собирать урожай.

— Или пешком исследовать окрестности, — прибавила я. — Ты много гуляешь.

Его появление застало меня врасплох, но теперь я успокоилась.

В отличие от «хвостов» из секты, присутствие Джейкоба почему-то казалось мне правильным. Я точно не знала, каким образом оно укладывалось в мой пазл, но не сомневалась, что оно — его часть.

— Спорить не стану: я занимался бы этим, даже не будь это частью работы. Я всегда любил лес, даже когда был маленьким. А теперь у меня есть основания для того, чтобы проводить здесь практически все время.

Он углубился в сад, осторожно проходя мимо еще не опустевших клумб и переплетенных ветвей. Я наблюдала за его приближением и старалась не думать о том, как сокращается расстояние между нами. Он мог легко ускориться и пройти через грядки, все растения на которых уже засохли и умерли. Но не стал. Он шел длинной дорогой, словно монах, наслаждающийся блужданием по извилистому лабиринту. В наблюдении за ним тоже прослеживалось нечто медитативное, так что приходилось моргать, чтобы его плавные движения меня не заворожили.

Может, он и обходился без пробежек трусцой или поднятия тяжестей в зале, но был замечательно развит физически. Это отражалось в уверенной и твердой поступи. А под одеждой просматривались движения натренированных мышц.

Наконец он подошел к ежевичным грядкам, и мы оказались рядом: с одной стороны от нас была горка из обрезанных ветвей, а с другой — стена шипов. Я старалась воспринимать его близость как нечто обыденное.

— Бабуля научила тебя подрезать ветви? — спросил Джейкоб.

Он осмотрел обработанные мной кусты и лежавшие на земле обрезки.

— Да. Бабуля сказала, Тома предупредили, что в этом году этим займусь я, — объяснила я.

— Это она дала тебе перчатки?

— Нет, сама купила. С шипами надо осторожнее. Особенно на более старых и сухих ветвях, — ответила я. Потом подняла обе ладони, чтобы показать, в какие местах шипы проткнули ткань перчаток.

— Том уже давно заботится о саде, но в этом году Бабуля захотела передать эту обязанность тебе. Я удивлен, что она не пояснила почему, — сказал Джейкоб. — Позволишь на минуту? — Он потянулся к моей левой руке, но затем остановился, дожидаясь моего разрешения.

Эта пауза. И эта просьба. Меня вдруг перестала так заботить наша близкая дистанция, как это было еще пару минут назад. Я кивнула, и все. Не стала опускать руку или протягивать ее ему навстречу. Только кивнула в ожидании его следующего шага.

Ну ладно, еще я задержала дыхание, пока он, осторожно потянув за каждый палец, не снял перчатку и не бросил ее в корзину. После он взял освобожденную ладонь в свою руку. Я не стала ее выдергивать или отступать назад.

— Ты мне доверяешь? — спросил Джейкоб.

Между нами оказались наши сжатые руки. Он не пытался меня подавить. И спросил разрешения перед тем, как прикоснуться ко мне. Но сердце все равно разогналось, а дыхание, которое я сдерживала, пока он стягивал перчатку, теперь вырвалось слишком быстро.

— Я не доверяю никому, — созналась я, и мое лицо обдало жаром, когда он взглянул на меня из-за моей ладони, будто мой чистосердечный ответ его удивил. Но был ли он в самом деле чистосердечным? Глубоко внутри, за пределами рационального, во мне жило воспоминание о том, как Джейкоб ухаживал за монардой, — и раз за разом оно возникало передо мной, словно этакая зрительная мантра. Я доверяла ему. И Лу. Просто пока что не готова была делиться с ним этой хрупкой правдой.

— Есть древнее поверье о лесных ягодах. В первый раз я услышал его, когда был мальчиком и скакал по горе, словно аппалачский Маугли. Говорят, если кто-то хочет напечь пирогов или наполнить свой погреб вареньем, ему нужно принести жертву ягодным кустам. Вот почему у них шипы на ветках. В те времена я много раз специально об них кололся. Что скажешь, Мэл? Ты считаешь правдивыми старые поверья? Ты готова ступить на эту территорию? Дальше, чем травяной чай и настойки? К праху тех, кто захоронен в корнях этих акаций, и к пролитию крови ради урожая ежевики? — Тут Джейкоб переместил руку, чтобы дотронуться до моего пальца, но, как и в прошлый раз, остановился.

Он вновь ждал моего разрешения.

Мое дыхание замедлилось, а низ живота наполнился теплом — от его прикосновения, от причудливости его поведения, от интимности его понимания того, что я готова принять новую для себя философию, в которой пока полностью даже не разобралась.

И из-за этой готовности — тут уже голос разума отходил на второй план — я собиралась позволить ему уколоть мой указательный палец.

Должно быть, Джейкоб почувствовал, как мое плечо и рука расслабились, прежде чем я ответила. И когда я выдохнула «да», он уже прижал подушечку моего пальца к самому острому шипу на ближайшей лозе.

Давление между его пальцами и растением было малым, но все же неумолимым. А в середине оказался мой беззащитный перед уколом палец. Шип пронзил кожу, и показалась кровь, однако боль продлилась лишь мгновение, до того, как Джейкоб убрал мою руку от куста.

Для того, что случилось дальше, разрешения он уже не спрашивал. Похоже, этот жест был инстинктивным — его глаза широко распахнулись, глядя на мою руку, и пусть это я изумленно выдохнула, все же казалось, он и сам был потрясен.

Его горячие губы сомкнулись на кончике моего пальца, и он дотронулся до раны языком. Колени подкашивались, но я умудрилась как-то сохранить равновесие — даже после потери легкой поддержки, когда он выпустил мою руку, словно моя кровь его обожгла.

Я сжала обнаженную кисть в кулак, чтобы она перестала дрожать, и смотрела, как сам Джейкоб прижал пальцы к своей ладони. Он не стал сжимать их в кулак. Это было больше похоже на то, что он хочет удержать воспоминание.

— Бабуля должна тебе о многом рассказать. Диколесье — не тихое убежище от прошлой жизни. Кровопролитие и боль ему не чужды.

— Будь оно тихим убежищем, я бы не знала, что здесь делать, — ответила я. Палец не жгло. У него словно появилось собственное сердцебиение. И быстрое. Но причиной тому был не шип, а прикосновение губ Джейкоба. — Мне не нужно тихое убежище. Мне нужен дом.

Джейкоб разжал ладонь и провел пальцами по своим густым волосам.

— Прости. Мне не нужно было этого делать.

Было неловко спрашивать, что он имеет в виду: укол или касание губами.

— Я в порядке, — ответила я и на то и на другое. Но все было совсем наоборот. Я была потрясена происходящим. Похожим на скрытое таинство — терновый укол, его губы, разделившие мою кровь, но не боль…

— Природа бывает миролюбива. Но бывает и жестока. Бабуля это знает. И тебе тоже нужно это знать, раз ты решила остаться.

— Шипы мне не помеха, — отозвалась я. Я сдернула перчатку с другой руки и бросила в корзину к первой, которую снял Джейкоб. Он перевел взгляд на мои пальцы, но лишь на секунду. Когда он вновь поднял глаза, его щеки покраснели.

— Прости, — повторил он.

И прежде, чем я успела принять или отвергнуть его извинения, он отвернулся. Но не пошел по тропинке, ведущей к хижине. Он перепрыгнул через грядку с увядающими кабачками и двинулся к деревьям — в ту же сторону, откуда пришел.

Я присела на ограждение грядки с кабачками. Мир вокруг ожил. Запел черный дрозд. Его мелодичную песню я уже узнавала. Журчал ручей. Листья срывались, кружились и ложились на землю. Я повернула руку ладонью к себе. С пальцем все было в порядке. Ранки почти не видно. Я не знала, почему место укола до сих пор пульсирует. Я долго рассматривала его, но эта тайна мне так и не открылась.