Шепоты дикого леса

Глава двадцать седьмая

К тому моменту, как я доставила все заказы и вернулась, Бабуля собрала вещи и была готова к отъезду. Она чинно сидела на антикварном диванчике в парадной гостиной. Бархатная стеганая обивка и деревянные, с завитушками, ножки подавали мысль, что этому диванчику подойдет слово «канапе» или нечто подобное. Я раньше не бывала в этой комнате. Дверь в нее всегда была заперта.

— Я поеду в хижину с тобой, — объявила Бабуля.

Как и этот диванчик, и сама комната, Бабуля выглядела непривычно официально. Ее наряд по-прежнему включал в себя множество карманов, но сшит был из блестящей жаккардовой ткани c рельефным узором. Нечто похожее на него я уже видела — в композиции из бобов, которую выложила Сэди, и в корзине, которую она сплела для меня прежде, чем мы познакомились.

— Не нужно со мной нянчиться. Я разберусь с Джейкобом Уокером и со всеми, кто решит показаться, — сказала я. Однако неподдельный ужас Лорелеи и Вайолет сделал мою браваду еще более напускной, чем обычно. Сердце билось быстро, а на грудь что-то давило, и я уже возражала против компании не так, как возражала бы несколько дней назад.

— Утром чаинки показали мне кое-что неприятное, а на забор уселся черный ворон. Вот так-то. Настоящий живой ворон, рожденный из яйца, не сотворенный знахаркой. Мне не нужно было заваривать еще чашку, чтобы понять, что ничего хорошего от такого сочетания ждать не стоит, — предостерегла меня Бабуля. Она поднялась со своего насеста, и закружившийся подол черных юбок вторил мрачным предзнаменованиям, посетившим ее этим утром.

Я бегло оглядела комнату, стараясь не пялиться. Стены были увешаны фотографиями — они покрывали каждый сантиметр обоев, а стол и полки были заполнены снимками в рамках на ножке. Как и на снимках в хижине, на многих из них были люди, часто — женщины и дети, но некоторые из фотографий в Бабулиной личной гостиной были винтажными черно-белыми карточками.

При виде маленькой пожилой женщины посреди комнаты, увешанной фотографиями, у меня непроизвольно перехватило дыхание, а затем я удивленно выдохнула. Ясно, что передо мной: люди, которым она помогла на этой горе. Их были сотни. Не пересчитать. Некоторым фотографиям даже не хватило отдельных рамок, и их просунули под края уже имевшихся.

Я взяла одну из таких рамок с ближайшей ко мне полки и внимательнее вгляделась в лица — семейное сходство было очевидным. Потом полистала фотографии, подоткнутые к этой рамке. На них сменялись поколения. Неужели Бабуля была знакома со всеми и всем им помогла?

— Как захватишь мою корзинку с кухни — можно ехать, — сказала Бабуля. Она взяла саквояж, который не выглядел тяжелым, поэтому я позволила ей вынести его, а сама вернула на место фоторамку. Грудь переполняли эмоции, когда я напоследок оглядела комнату. Мне не хотелось запирать ее на ключ. Хотелось оставить дверь широко открытой. Чтоб выставить на всеобщее обозрение свидетельства заслуг женщины, которая так много помогала горожанам. Хиппи. Кухонная ведьма. Бабуля. Кто-то использовал эти прозвища в уничижительном смысле. Другие, называя ее Бабулей, обращались к ней с уважением. Знающая женщина, знахарка. Я только-только начала понимать, какой смысл вкладывался в это слово и что влечет за собой это призвание. Повернув ключ в замочной скважине, я закрыла старую дверь. Бабуля хранила свои воспоминания втайне от чужих глаз. И следовало уважать это решение, несмотря на порыв кричать о ее заслугах перед всем миром.

Я пошла за ее корзиной.

Она поделилась со мной этими фотографиями. Чтобы вдохновить? Чтобы открыть какое-то неочевидное, глубокое знание? Наверняка я знать не могла. Но чувствовала, что она хотела донести до меня, как значителен труд всей ее жизни. Такие усилия. И такое скромное признание. Однако это тоже было частью работы.

Свою пустую корзину я поставила в кузов грузовичка. Содержимое Бабулиной корзины было необычным: бинты, бальзамы и мази, заткнутые деревянными пробками бутылочки без этикеток с темной вязкой жидкостью.

— Для чего ей это все? — Я обратилась к пустой кухне, прежде чем поняла, что Печеньку нигде не видно. Его излюбленное место на буфете возле тарелки с крошками пустовало.

Направляясь к выходу из дома, я продолжала искать глазами упитанного кота. Его не было. Это казалось столь же странным, как и то, что утром не поехал со мной Шарми.

Бабуля убрала саквояж в кузов. Я поставила туда же корзину и обвязала все это тросом, закрепленным на ржавой цепи, которую когда-то давно использовали при грузоперевозке.

— Я не заметила Печеньку, — сказала я, карабкаясь в водительское кресло.

Бабуля тревожно цыкнула. После того как я пристегнула на ней ремень безопасности, она начала беспокойно теребить его в своих морщинистых пальцах.

— Это же была всего лишь птица, не переживайте, — сказала я.

— Если ты продолжишь изучать ремесло, то поймешь, что наблюдательность — его часть. Мы привыкли замечать то, чего другие люди не видят или не хотят видеть.

Единственным известным мне человеком, не уступавшим в наблюдательности Бабуле, был Джейкоб.

— Вы собрали корзину до или после того, как увидели ворона? — спросила я. Мотор заработал с привычным тарахтением, и мне удалось отпустить сцепление так, чтобы не опозориться перед соседями: мотор не заглох, и в то же время машина не дернулась рывками.

— После, — отозвалась Бабуля. Краем глаза я заметила, что ее губы, выдавая беспокойство, превратились в тонкую ниточку. На полпути из города я почувствовала привкус крови. Результат того, что я сама неосознанно кусала все это время губы. ***

Полицейское заграждение на границе города, охватывающее обе полосы — и на въезд, и на выезд, — все еще не было снято. Бабуля была более тихой, чем обычно, однако перемолвилась парой слов с помощником шерифа, которому в старшей школе помогла вылечить травмированное на футболе колено, и он пропустил нас практически сразу.

— «Орлы», вперед! — сказала Бабуля, когда мы тронулись. Полицейский рассмеялся, однако Бабуля лишь мрачно улыбнулась — от этой улыбки внутри у меня все съежилось.

Солнце садилось. На подъездной дорожке к хижине лежали тени. Когда с забора возле амбара, резко взмахнув крыльями, внезапно поднялся ворон размером с грудного ребенка, я чуть не съехала на обочину. Я сжимала руль что есть сил и давила на тормоза, но на этот раз забыла вовремя выжать сцепление. «Шеви» дернулся, и двигатель заглох. Бабуля выругалась, и мы с ней наблюдали, как ворон медленно поднимается в небо, которое вскоре станет таким же черным, как перья самой птицы.

— Дайте угадаю. Этот ворон не вылупился из яйца? — предположила после паузы я.

— Я… я не знаю. С такого расстояния наверняка сказать нельзя.

Честно говоря, я не понимала, так ли это важно. Даже окажись птица фамильяром знахарки, ее огромный размер и внешний вид сейчас меня совершенно не порадовали. Не в момент, когда я сама была не слишком уверена относительно своего места в происходящем. Бабуля была так взволнована, что это передалось и мне. Ремесло травниц оказалось тяжелей, чем я думала. Мы вели опасную жизнь на границе между цивилизацией и окружавшей нас дикой природой, стараясь сохранить хрупкий мир между ними.

Но насколько легко было нарушить такого рода симбиоз, благодаря которому обе стороны пребывали в целости и сохранности?

Сейчас, казалось, этот баланс был нарушен слишком серьезно. Было ли это мое воображение или какое-то шестое чувство, но мир вокруг словно застыл в напряженном ожидании, готовясь к чему-то…

Паркуя «шеви», я не заметила никаких других машин поблизости. Я вылезла и обошла капот, чтобы помочь Бабуле выйти. Иногда у нее от долгого сидения затекали суставы. Вокруг было тихо. Слишком тихо. Даже сверчок не стрекотал. Солнце опустилось за гору, и лес стал темной громадой, упиравшейся в почти черное небо.

— Если она где-то там, ей очень тяжело. Да еще и совсем одной, — сказала я, стараясь разобрать хоть что-то за завесой теней. Блеск чьих-то глаз заставил меня вздрогнуть — в них отражалось мерцание звезд и свет лампы, манившей внутрь дома. Я оставила свет в прихожей, однако его не хватило, чтобы осветить создание, которое секунду смотрело на меня перед тем, как исчезнуть.

— Может, в лесу в одиночестве ей не так тяжело, как в том месте, откуда она сбежала, — сказала Бабуля.

Она выбралась из кабины и потянулась, прежде чем последовать за мной на крыльцо. Я задержалась, забирая из кузова корзины и саквояж.

— Сегодня я попробовала уговорить Вайолет поехать со мной. Пригласила ее в хижину, в диколесье. Жить здесь, — рассказала я.

Бабуля медленно поднялась по ступенькам и ждала, пока я отопру переднюю дверь. Свет из окна не разгонял сумрак на крыльце. Глаза, посмотревшие на меня из чащи, лишили меня спокойствия. Будто на спине между лопаток нарисовали мишень. Я не стала разворачиваться и таращиться в темноту. Не хотела, чтобы Бабуля увидела мою тревогу и несобранность.

— Иначе ты и не могла. Только вот Хартвелл ни за что этого бы не допустил. Он скорее сожжет тут все дотла, чем позволит забрать то, что считает своим, — ответила Бабуля.

— Но Вайолет — живой человек, а не вещь, — настаивала я.

Когда мы вошли, со стороны кухни послышалось мяуканье Печеньки. Увидев его на столешнице, я не удивилась. Путь до города был неблизкий, но и внешний вид Бабулиного фамильяра явно был обманчив.

— Слезай, ты не дома, кот, — усмехнулась Бабуля. — Здесь ты печенья не найдешь.

— Может, однажды, но точно не в этот раз, — поправила я. Время печенья с солнцецветом пока не пришло. После первой ночи, проведенной в Морган-Гэпе, я решила, что мне необходимо видеть сны. Тогда казалось, что понять что-то можно только через воспоминания Сары. А теперь я чувствовала, как эпизоды ее жизни объединяются с моей историей. И чем сильней становилась моя готовность занять собственное место на горе, тем меньше я нуждалась в ее воспоминаниях.

Прежде чем я закрыла дверь, послышался лай койота. В горах звук распространялся причудливо. Зверь мог быть на противоположной стороне лощины, а мог стоять прямо у угла дома. Я и до этого слышала койотов, но тем не менее захлопнула дверь и заперла ее на щеколду так быстро, что мои пальцы едва справились с этим простым заданием.

— Всё не угомонятся, — сказала Бабуля. И снова поджала губы. — Возможно, ночью у тебя прибавится гостей. Не гаси свет на крыльце на всякий случай.

— Лорелея? — спросила я. И щелкнула ближайшим ко мне выключателем, чтобы крыльцо осветила янтарная лампочка. Пока Бабуля, присев на табурет, разувалась, я подошла к задней двери. Зажгла фонарь и там. Желтоватый свет едва осветил двор. Но мне удалось увидеть лису, сидевшую на опушке — у начала тропинки в диколесье. Я уже видела это животное. Или Сара видела. Сидел зверь в точно такой же позе. Но не успела я позвать Бабулю, как лиса встала, потянулась и потрусила в сторону сада.

Словно караулила, пока мы вернемся.

— Не могут угомониться, — повторила Бабуля, не ответив на мой вопрос. Я обернулась, чтобы взглянуть на нее. Ее губы напряженно сжались, а в глазах не было заметно привычного блеска. Я не стала добиваться от нее дополнительной информации. Она ведь делилась только предчувствиями и наитием. Наверняка она ничего не знала.

На подоконнике окна у передней двери показался Шарми. На его маленькое тельце сзади падал свет с крыльца. Печенька снова мяукнул, как будто в подтверждение Бабулиных слов.

— Теперь можно только ждать, — продолжала Бабуля. И тут внезапно причине скованности в моей груди нашлось определение. Предвкушение. Но не в положительном смысле. И возникло оно не из-за Бабулиной тревоги по поводу чаинок и предзнаменований. Я ощущала его весь день. И с каждой минутой оно давило все сильнее. Оно было осязаемым. Материальным. Атмосфера вокруг сгущалась, и моя неуклюжая манипуляция со щеколдой пугала, потому что я чувствовала свою неспособность двигаться так ловко, как следовало.

— Поставлю чайник, — сказала я.

Это был предлог отойти и заглянуть в лечебник. Внезапно стало понятно, что нужно делать. Страница с описанием ритуала появилась не просто так. Для меня. Джейкоб непреднамеренно спровоцировал это, уколов мне палец. Понимал ли он, к чему это приведет? Тогда он назвал это старым поверьем. Но значимость момента открылась мне, когда он пошел дальше и совершил то, чего не планировал.

Диколесье подарило нам сад. Благодаря ему мы принимали связь с лесом, выпекая и разламывая хлеб, собирая урожай ягод, используя травы и прочие растения.

Но чтобы эта связь стала полноценной, нам самим нужно было что-то отдать диколесью взамен. Я добровольно позволила Джейкобу пролить в лесу каплю моей крови, но эта капля была всего лишь началом. Если я собиралась в полной мере посвятить себя ремеслу знахарки и пойти по стопам Бабули, нужно было завершить ритуал и полностью принять узы, создавшиеся между садом и моим сердцем. ***

Бабуля не попыталась меня остановить или пойти вместе со мной. Она бросила единственный взгляд на лечебник Россов, прижатый к моей груди, и кивнула, будто зная, что я намереваюсь сделать. Она осталась на диване с Печенькой, гревшим ей колени, а я углубилась в сумерки.

Потребовалось собрать все нервы в кулак, чтобы отодвинуть щеколду на задней двери. Всего пару минут назад я заперла мир за стенами хижины. А теперь вновь отправлялась навстречу его тайнам, вооружившись лишь старой книгой, древними письменами и формулой из нескольких слов. Я проговаривала те же слова, которые в моем сне произнесла Сара. Ну, или их ближайшее подобие, которое смогла воссоздать. Наверное, когда страница открылась ей, там появились надписи на гэльском или подобном ему, давно мертвом языке. В моем случае надписи оказались на английском. Эти слова понадобятся мне в саду. Но по дороге мне нужно было ощущать рядом Сару.

Ее увезли отсюда прежде, чем она смогла завершить ритуал и стать полноценной травницей. Больше всего она хотела жить и работать бок о бок с обожаемой ею матерью. Убийца отнял у нее это будущее, расправившись с Мелоди. А потом, если наша с Сарой автокатастрофа была подстроена, он лишил ее всякого будущего вообще.

Преподобный Мун? Хартвелл Морган? Или их приспешники? Наемники, которые не погнушались бы и убийством ради своих нанимателей.

Невозможно было воскресить Сару и возвратить ей оборванную жизнь. Я могла лишь исполнить ритуал, который открыл мне лечебник. И занять ее место? Может быть. А может, я заработала место для самой себя.

Хорошо, что тропа была ровной и хоженой. Я захватила с собой фонарик, но в этот странный промежуток между закатом солнца и восходом луны, когда все уже погружено в тень, но еще недостаточно глубокую, лучи искусственного света не давали большего эффекта, чем блики и искажение перспективы. Ощущение, что все вокруг затаило дыхание, посетившее меня в хижине, теперь казалось еще более отчетливым. Койоты перестали лаять. Птицы устроились на ночлег. Даже далекий козодой оборвал на середине свой клич, будто нарушил тишину по ошибке.

Все мы чего-то ждали. Все, кто обитал на горе. Однако сад диколесья ждал лишь меня. Я почувствовала его благожелательное приветствие, когда тропа привела меня на поляну. Ночью плеск ручья был громче. Тишина усиливала журчание и перекатывание воды по камням — какими бы маленькими они ни были. Ветра не было. Все будто застыло. Я не заметила ничьих глаз, в которых бы отразилось свечение фонарика. Высаженные по краям сада белые акации одними из первых сбросили листву, и теперь, в эту безоблачную ночь, их силуэты черным контуром проступали на фоне неба.

Страшно мне не было.

Все тревоги о Лорелее, Джейкобе, секте, Муне и Хартвелле Моргане отступили. Лечебник приятной осязаемой тяжестью лежал в руках. А земля под ногами была твердой и надежной.

И в кармане сидел Шарми.

Так будет дано обещание возделывать и лелеять ее.

Так рост и жизнь будут приняты и преумножены священной землей.

Я прошла к кустам ежевики. Тем же путем между клумб, которым шел Джейкоб, когда застал меня за подрезанием ветвей. Не перепрыгивая и не перешагивая через грядки. Не срезая углов. Я шла по извилистой дорожке, узнав в ней узор, который видела раньше. В мозаике из бобов. В корзине. В стеклянном шаре. На Бабулином платье. Спираль. Расположение садовых клумб олицетворяло устройство самой жизни. Вечно растущее, расширяющееся и всеобъемлющее. Распространявшееся не только на женщин из рода Росс. Или на детей из счастливых семей. На всех. Всю свою жизнь я была словно дерево без корней, не понимая, что в моей власти эти корни пустить.

Даже потеряв листья, кусты ежевики представляли собой густые, путаные заросли. Моя подрезка в этом плане ничего не изменила. В сгущающейся темноте сквозь них невозможно было ничего разглядеть. Я вдруг подумала о порталах в мир сидов — волшебных кустах фей, зачарованных специально для того, чтобы перемещаться в другие царства. Сара любила истории о волшебном народце. Я подстригала эти ветви днем. И знала, что это всего-навсего ягодные кусты. Но ночью они легко могли сойти за нечто потустороннее. Околдованное туатом, пожелавшим впервые предстать перед женщиной из рода Росс много веков назад.

Руки были холодными. Фонарик освещал пар от моего дыхания. Оно оседало на замерзших губах, пока я пыталась не думать о несчастной Лорелее. Нужно было сосредоточиться. Укрепив узы с садом, я буду куда лучше готова к тому, чтобы помочь ей.

Я опустилась на колени возле кустов и положила фонарик на землю, чтобы он освещал разворот лечебника, который открылся на нужном месте с первой попытки. Даже загнутые края легко раскрылись. Будто ритуал начался еще до того, как книга легла на землю.

С момента приезда в Морган-Гэп я тщательно следовала инструкциям из лечебника семьи Росс. Страница за страницей. Готовка никогда не была моей сильной стороной, так что рецепты все еще казались мне чем-то магическим — особой кулинарной разновидностью алхимии, в которой было тяжело разобраться без регулярной практики. Но вместе с более глубоким пониманием пришло осознание того, что магия сокрыта в самых банальных вещах.

Корень. Стебель. Шип. Цветок. Эту магию можно было увидеть, прочувствовать, прикоснуться к ней.

И этот ритуал — простой, на поверхностный взгляд. Однако его последствия были столь же глубокими и сложными, как переплетение корней в земле под моими коленями.

С посланником, оживленным могуществом сада.

Я просунула руку в карман и обняла Шарми ладонью. Он схватился лапками за мои пальцы, и я вытащила его. Поднесла к носу и вдохнула исходивший от него запах долго пролежавшей в шкафу пряжи и лаванды. Так просто. И в то же время нет. Но сложности меня больше не угнетали. Я помнила, как боялась оплошать с кормлением дрожжей. Или с приготовлением ежевичного варенья. Теперь я уже не боялась. Для меня вполне посильно следовать рецепту. И делать то же, что многие до меня. Я посадила Шарми в центр раскрытой страницы, на почетное место. Он принял свою обычную позу, привстав на задних лапах.

Проткнуть оба указательных пальца так, чтобы кровь окропила землю.

Я много раз шаг за шагом выполняла инструкции из лечебника. Вроде бы сейчас особой разницы не была. Но она была. Когда Джейкоб уколол мой палец, крови практически не было. «Рана» была нанесена быстро и неглубоко. Боль почти не чувствовалась. Это жар от его рта и губ, а не что-то иное сделал укол таким ощутимым. По той же причине пульсация в подушечке пальца длилась еще многие часы, если не дни.

По рисункам я уже поняла, что в этот раз нужно будет ранить пальцы ежевичными шипами довольно глубоко. Точно так же рисунки уже объясняли мне, как запечатывать банки с вареньем и как снимать темную пенку с опары. Разве рецепт — это не тот же ритуал, доведенный до совершенства и зафиксированный в письменном виде, чтобы другие могли его повторить? Это драгоценное свидетельство опыта, призванное помочь тем, кому только предстоит его постичь.

Проколотые пальцы становились моим обещанием диколесью.

И моя кровь окропила землю.

Я потянулась к ближайшей ветви — или она ко мне. Наступила ночь. Кольцо света, создаваемое фонариком, со всех сторон окружала непроглядная темнота. Бесспорным было лишь то, что ветка оказалась ближе, чем я думала. И мои ищущие пальцы сразу нащупали шип, превосходивший размером все, которые я видела до этого. Не дожидаясь, когда замешкаюсь из-за мандража, я по очереди надавила на него указательными пальцами. Давила с силой — до тех пор, пока он не пронзит глубоко кожу. Боль оказалась неожиданно острой. Я негромко вскрикнула, а Шарми заурчал — в этом странном звуке слышалось ободрение.

Отпустив ветку, я подняла руки высоко перед собой. Пальцы пульсировали болью, и я наблюдала за тем, как капли, подталкиваемые глухими ударами сердца, сочились из ран и падали вниз. Удар за ударом — они касались земли и просачивались в рыхлую почву, которую я обрабатывала последние месяцы.

Когда щек коснулось мягкое, прохладное дыхание ветра, я почувствовала, как в беззвучной ночи что-то пробудилось.

Это из-за ветра лес начал шуметь и двигаться или движение деревьев вызвало ветер? Ответ был мне неизвестен. Однако, произнося слова на древнем, неизвестном мне языке, я все же склонялась ко второму варианту. Значение слов было понятно, несмотря на то что незнакомый язык звучал странно. Когда сад впитал пролитую мной на землю кровь, сам лес изрек встречную клятву, моими устами произнеся взаимный обет:

Буанайх.

Чтить узы, продолжать, проявлять стойкость.

Майлле ри.

Сообща.

И после этого я почувствовала слезы на щеках. Не боль была их причиной. Боль практически растаяла. Я плакала, потому что приняла эту связь. В ней я чувствовала отголосок своей любви и привязанности к Саре. Именно этот отголосок и позвал меня сюда, в эти места, в эту жизнь.

Теперь я не просто живу в диколесье — диколесье живет во мне. И вместе мы должны помочь Лорелее.